А Тсуна мерзляк

Руки у Занзаса обжигающе горячие, а Тсуна мерзляк — и потому, когда он просыпается под чужим боком, весь мир вокруг кажется колючим и недружелюбным, холодным. Как будто они не живут много лет в тихом солнечном закутке Италии. Занзас обычно просыпается раньше, но никуда не уходит — ждет, пока Тсуна откроет глаза и достаточно осознает реальность, чтобы быть готовым уйти от его природного тепла. Занзас до пробуждения Тсунаеши обычно долго лежит, опираясь на локоть, и перебирает рыжевато-каштановые волосы. — Мм, — мычит из-за спины голос, и Скайрини усмехается, заглядывая за плечо. Гокудера Хаято выглядит заспанным, взъерошенным — тепло-уютным, домашним и мягким. Тсуна… показал им когда-то, что они оба могут такими быть. Что они способны на нежность. — Утро, — произносит Скайрини хриплым шепотом. Гокудера продирает глаза, щурится, стараясь настроить фокус, — наконец улыбается, откидываясь на спину и совсем расслабляясь. — Доброе, — отвечает он, потягиваясь. …что они имеют право желать, чтобы с нежностью относились к ним. Что это не слабость, когда суть из силы — вспыльчивый огонь. Это сила: вот так открываться и доверять, а потом не показывать этой черты никому, кроме выбранных партнеров. — Он снова спит? — Гокудера резко подтягивается к плечу Занзаса, опирается подбородком, — смотрит смешливо и ласково на их общего любовника. Тянется, пальцами смахивая с его лба отросшие пряди и легко гладя подушечками светлую кожу. — Еще пара минут, и я схожу, приготовлю завтрак. Тебе как обычно? — Гокудера поворачивается к Занзасу, смотрит в лицо. Выражение у него совсем не меняется, и Занзас уже привычно удивляется: как у него получается? Он кивает весомо и ведет носом по подставленной шее, кусая за подбородок, — вырывая чужой смешок. — Ты как пес, — говорит Гокудера с лукавой усмешкой и прижимается грудью плотнее к бугрящимся мышцам горячей спины, — метишь территорию, — выдыхает он Занзасу на ухо. Тихо смеется, спускаясь ладонью на его живот — в опаске поджимающийся. — Как будто тебе это нужно, — кусает за мочку уха и одновременно поверхностно царапает пресс — больше щекотно, чем больно. Занзас смотрит на него тяжело, мрачно, — обиженно в общем, и Гокудера смеется в последний раз, откидываясь на подушки, сбрасывает с себя одеяло и пружинисто поднимается на ноги в чем мать родила. — Ладно! Какие мы недотроги. — Он усмехается и наклоняется так, что Занзас отчетливо видит, какими глубокими стали мешки под его глазами. Все-таки Гокудера перерабатывает. Они еще поговорят об этом. Хаято осматривается вокруг, стремясь найти что-то, хоть отдаленно похожее на брюки, и Занзас кидает ему пижамные из тумбочки со стороны Тсуны: у них с Ураганом одинаково длинные тощие ноги. Гокудера ловит их и благодарно кивает, надевая штаны в пять секунд. И стремительно припускает в кухню на первом этаже, прежде чмокнув Занзаса и спящего Тсунаеши. А Занзас остается перебирать мягкие волосы и думать. Гокудера всегда спит с краю — с его стороны, со стороны Тсуны. Дело обычно в том, что Тсуна — ужасный мерзляк, а Гокудера часто приходит с улицы холодный и дрожащий. В такие моменты всем лучше, чтобы Хранитель Вонголы спал у горячего бока, а мелочь, как губка поглощающую тепло, лишний раз не трогал. Сам по себе он, хоть и Ураган, такую же живую печку, как Занзас, из себя не представлял. Худой, высокий, весь пропахший кровью, порохом и никотином, он чаще сам нуждался в подпитке теплом, даже жаром, — как Тсунаеши, но Тсунаеши и сам холодным не был. А Гокудера — был. Ледышка, в чью улыбку после тонн матов и оскорблений нельзя было не влюбиться. Чей смех не мог надоесть, от которого невозможно было закрыть уши и сказать: «Я ничего не слышу». Занзас знал: у них с Савадой это общее, такое отношение к Гокудере. Но Занзас был в первую очередь с Тсунаеши — любил его, а Гокудера… Гокудера был совсем другой историей. Сам Хаято, казалось, различий между ними не делал. Не в чувствах. Занзаса это в нем восхищало: Тсунаеши был их связующим звеном, тем, кого любили оба, но Гокудера, кажется, смог так же полюбить Скайрини. Когда? За что? С другой стороны была вероятность, что это умелая игра. Перенесение на Занзаса всего того отношения, которое он вкладывал в общение с Тсунаеши, сознательный шаг, стратегия. Чтобы не чувствовать себя погано из-за того, что Савада не принадлежит ему одному. — Зан, — подал голос Тсунаеши с его груди. Занзас моргнул, возвращаясь к реальности, — ты очень громко думаешь. Скайрини хмыкнул и позволил Тсунаеши от него отстраниться — ровно настолько, чтобы и тепло не потерять, и в глаза посмотреть. Савада хмурился и тер глаза спросонья. — И о чем я думал? — спросил Занзас. Тсунаеши фыркнул глухо и хрипло ото сна ответствовал: — О Хаято. — Он наконец открыл глаза пошире, проморгался, сосредотачиваясь на Занзасе. — От твоих мыслей аж воздух гудит. Погадай на ромашке, — посоветовал сварливо босс Вонголы и полез по направлению к краю кровати, чтобы найти возле нее какую-нибудь одежду и не выползать на холодный воздух своей незащищенной от жестокости этого мира тушкой. — Что-то такое мне Скуало советовал, — проговорил Занзас, не двигаясь с места. — Кажется, это какой-то русский обычай? — Какие ты знаешь умные слова. — Тсунаеши, раздобыв штаны — Гокудеры — и футболку — Скайрини, но Занзас хоть голый мог ходить, потерпит, — обернулся к мужчине и чмокнул в губы, прикрыв глаза. Погладил по щеке. — Просто спроси его. Вы живете в одном доме, едите с одной посуды и трахаетесь в одной постели, чтобы что? Не уметь друг с другом разговаривать? — Он закатил глаза, почти по макушку опускаясь под одеяло, чтобы одеться. Занзас задумчиво молчал. — А нормально такие вопросы задавать? — спросил он. — Ну, дети в средней школе часто подобное спрашивают, хотя я не пробовал, — поделился шуршащий под одеялом Тсунаеши. — К чему разговоры про детей? — отвратительно-бодрым тоном поинтересовался Гокудера, возвращаясь в комнату. Занзас почувствовал: от него несет сигаретами больше, чем когда он возвращается после работы. Значит, курил, пока готовил есть. Тсунаеши будет фыркать вместо того, чтобы целоваться, а Гокудера — неловко извиняться, потому что привычка старая, старше его знакомства с Савадой, и отказываться от нее тяжело. Занзас знает: Занзас так же пытается от виски отказаться. Ему, впрочем, проще: Тсунаеши уже через год в Вонголе ощутил преимущество алкоголя в рабочее время. Не травку же курить — несолидно как-то, а вот ром — это да. Тсунаеши, прежде чем выпростать голову из-под одеяла, уже одетый, ущипнул его за бедро, — спрашивай, мол, я тут не молодею. Занзас мысленно чертыхнулся и фыркнул, садясь в кровати и поднимая мрачный взгляд на расслабленного Гокудеру в одних мешковатых штанах. — Ты здесь только из-за Тсуны или из-за меня тоже? Гокудера выпрямился, поставив на журнальный столик напротив кровати поднос, взглянул на него… рассеянно. Будто не знал, что думать и говорить. Будто не понимал, к чему вообще этот вопрос. — А конкретнее? — попросил он, мотнув головой. Тсуна сбоку, опирающийся на локти, ехидно заулыбался. Улыбка его наверняка означала: «Что, не получилось прямую формулировку обойти? Ну, здоровья тебе и счастья». Занзас почувствовал, как под кожей вскипает кровь. Не мог же он знать, что ответ ему не понравится, но все равно толкать к нему? Занзас посмотрел на все еще ожидающего продолжения Гокудеру. Отметил, что кожа у него с каждым разом становится все менее болезненно-желтой. Ужас. Это он пытался говорить, что Тсунаеши любит, а Гокудера так, случайно в их кровати оказался? Забудьте. Уж себе-то не надо врать. — Я тебе нравлюсь? Тсунаеши подавился смешком. Гокудера… удивленно раскрыл глаза, смотря пристально на Скайрини. А Скайрини думал матами. Блядский хуй, обязательно было говорить это? Неужели, сука, другого слова не нашлось? Ебаные Тсуновы школьники, блять, не так неви-инно, сука, спрашивают. Признаются, блять. Блять. Гокудера прокашлялся, кажется, возвращая себе способность контролировать собственное лицо. Только Занзас отметил: на нем теперь было больше красок. Ураган выглядел моложе и так, как редко выглядел, когда говорил только со Скайрини, без Тсуны. Очарованно? — Я думал, это очевидно, — поделился соображениями он. Рядом с Занзасом пакостливо ухмыльнулся Тсуна — но молчал, позволяя любовникам разобраться. Судя по его поведению, вчера он здорово оторвался на старейшинах. С другой стороны: Занзас тот же вывод сделал ночью, когда Тсунаеши его оседлал. Он был невероятно заряжен ненавистью. — Не для всех, — отозвался Занзас. Гокудера прикрыл глаза, помассировал веки, вздохнул, открыл их — и выдал прямо и честно: — Нравишься, конечно. Не было бы меня здесь, если бы я до сих пор только Тсуну любил. Занзас почувствовал, как становится жарче. Теплее. От взгляда Гокудеры, от поднятых бровей, так и говоривших «а ты ожидал чего-то другого?» От того, что Тсуна подкатился под бок и улыбался не так злорадно, как все время до этого. Он-то знал, это только Занзас догадками мучился. — Хорошо, — кивнул Скайрини. Гокудера фыркнул. Оскалился. Рассмеялся. Тсунаеши похлопал Занзаса по прессу. — Ты отлично справился, Занзас. А теперь давай кушать, чтобы я мог думать не только о том, как вас трахнуть, но и помечтал о скоропостижной кончине дона Гавальдо. Гокудера, смеясь все тише, утер выступившие на краях глаз слезы и пододвинул себе стул с внешней стороны, тут же на него садясь и соглашаясь. — Давайте, вылезайте из постели. Завтрак подан.