Дыхание

Громкая музыка прошивает насквозь, заполняет густым шумом, и Киоко долго-долго не двигается: держит в руке стакан с коктейлем и безмолвно наблюдает за девушкой в пяти метрах от себя. Та сидит за столом в компании рыжеватого парня — долговязого и худощавого, — смеется наверняка заливисто, но Киоко не слышит: слишком далеко. Иногда девушка раскрывает глаза, глядит прямо на нее, кажется, — лукаво порой, прищуренными глазами. Тогда Киоко опускает веки, поднимает стакан и пьет, — и когда опускает, девушка на нее уже не смотрит: снова все внимание на парня, заливистый смех, которого Киоко не слышит, и взгляд, словно Киоко вовсе нет в этом мире. Но однажды Киоко открывает глаза — и девушки за столом не оказывается. Она хмурится, не глядя отставляет стакан — наполовину пустой и полный — и, только начиная оглядываться, поворачивая голову медленно вправо, сталкивается глазами с карими — лукаво сощуренными. А потом — губами к губам: на вкус девушка как домашняя сладкая выпечка и апельсиновый сок с водкой; Киоко закрывает глаза, отвечает тягуче, и инициаторка поцелуя тоже не торопится, только, кажется Киоко, та не так пьяна. Чужая ладонь — грубоватая горячая кожа, пальцы, пускающие от шеи по телу электрические разряды — скользит на затылок, перебирает рыжий ежик. Киоко открывает глаза — взгляд у нее мутный, перед глазами сплошное черно-цветное пятно помещения; она сразу же их закрывает, а поцелуй продолжается после короткой передышки, — она отстраненно думает, что у парня, с которым говорила девушка, волосы длиннее, чем у нее — может, колючие, жесткие, неудобные. У Киоко волосы никогда не были жесткими, а еще она уже почти не помнит, каково это — ухаживать за ними по максимуму, носить длинную стрижку, делать маски, прически и прочее. Она открывает глаза — взгляд у нее затуманенный, но она знает, куда смотреть, на кого, — скользит раскрытой ладонью на круглую щеку — теплую-теплую, мягкую, будто булочка. Киоко улыбается в поцелуй. Девушка с карими глазами перестает ее целовать, стоящая вплотную, смотрит в лицо, улыбается тоже и спрашивает, приближаясь к уху, повышая голос, потому что из-за музыки не слышно ни черта: — Как тебя зовут? — Киоко! — отвечает Киоко, и улыбка сама расцветает, ширится на лице, почти делая больно: она давно так широко не улыбалась. Глаза видят четко и смотрят перед собой. — А тебя? — Хару! Хару Миура! — Карие глаза пахнут медом, переливаются теплом. Киоко не чувствует щек. — Давай поговорим там, где потише? — А тот парень? — кричит Киоко и кивает в сторону, откуда появилась Хару. Та кидает совсем мимолетный взгляд и машет рукой. — Это Тсуна! Он ждет выступления своего бывшего! Киоко смеется — не так громко, чтобы было слышно сквозь музыку, но Хару стоит так близко, что, должно быть, что-то да различает. Киоко закрывает глаза, откидывает голову, — только опустив ее, ощущает, что Хару придерживает ее за талию — неужели она выглядит настолько пьяной, что кажется, будто она упадет с барного стула? Боже. Хару улыбается, смотря на нее. Киоко признается: — Я думала, он твой парень! В крови ее плещутся искорки радости; в голову не идут мысли о будущем, только о настоящем: она поцеловалась с прекрасной девушкой, которая сейчас говорит с ней, и у нее нет парня. Что будет завтра отходит на второй план, а сейчас она просто и без оглядки счастлива. — Да он голубее неба! — отвечает Хару, и в ее карих глазах горит шутливое возмущение. Киоко опять смеется — только голову не откидывает. Взгляд у Хару смягчается. — Так что насчет места потише? Киоко кивает размашисто и неуклюже сползает со стула, забыв про коктейль. Рука Хару дает начало волнам жара, расползающимся от нее по всему телу Киоко. Пьяной, вдрызг пьяной Киоко. Какой это был коктейль? Она постоянная посетительница, у нее есть свой счет — и она правда уже несколько раз напивалась в этом клубе. Каким по счету был тот коктейль, который она оставила, прежде чем натолкнуться на Хару рядом с собой? Ей действительно интересно. — Боже, да ты напилась. — Музыка стихает, и голос Хару спокойный и мягкий. Киоко смеется, дергает пальцами одно из железных колец в ухе, прижимается к Хару ближе, мажа носом по щеке. — Надеюсь, ты напилась не настолько, чтобы целоваться с девушками в качестве эксперимента. — А я похожа на натуралку? — Она наигранно удивляется, но пьяная улыбка читается в ее тоне. — Спасибо. Я думала, хулиганы меня не трогают, потому что я еще в средней школе со всеми передралась! — Так это не просто образ: ты самая настоящая хулиганка. — Хару поправляет ее положение у своего бедра, и Киоко возвращается взглядом к ее лицу; места соприкосновения горят, и она никогда прежде не чувствовала подобного. — Мой брат боксер, — делится она и звучит почти трезво, — а я всегда ненавидела, когда он за меня вступался, потому что у меня на это не было сил. Перед средней школой он все-е лето учил меня, как правильно драться. — Ее ведет, но Хару держит крепко. Киоко смотрит затуманенным взглядом мимо новой знакомой непонятного статуса: кажется, начинается дождь. Они стоят на веранде, куда сложно попасть не из клуба, и короткий полог не сможет укрыть их от ливня, когда тот зарядит. Киоко, впрочем, подумав об этом, тут же теряет нить мысли, потому что Хару отвечает: — Да? Вы близки с ним, твоим братом? — Он у меня за сестру и лучшую подругу, — отзывается Сасагава; в голосе ее вновь пьяное счастье. — А у меня братьев и сестер нет, — отвечает Миура. Губы Киоко сжимаются сосредоточенно, пока в глазах сдержанное пламя временного безумия. — А Тсуна? — спрашивает она тише, чем говорила до этого. Хару смотрит на нее карими глазами — до краев заполненными чем-то ужасно смешанным, непонятным и знакомым. Кажется, пару раз Киоко видела подобное в глазах людей, которые признавались ей в любви, но были отвергнуты. Жаль, что сейчас она слишком пьяна, чтобы развить эту мысль. — О, Тсуна — мой лучший друг-гей. — Хару скалится подленько, и в глазах ее сверкает довольство, когда у Киоко вырывается смешок. — Так что, может, обменяемся номерами телефонов? Или тебе лучше еще записку в карман куртки запихать, чтобы точно не забыла? Киоко смеется и качает головой резко — голова потом кружится, а смеется все еще удерживающая ее Хару. — Если я стою на ногах — значит, недостаточно пьяна для провалов в памяти. — Она особенно широко улыбается, и Хару отвечает ей тем же. — Но свой номер я сейчас не вспомню, — выдыхает она со смешком и роется в задних карманах. Вкладывает в ладонь Миуры старый телефон. — Вбей свой номер и позвони, хорошо? — Киоко не замечает, что улыбается; она вообще много улыбается рядом с этой девушкой, Хару. Хару стучит по кнопочкам быстро, а потом дожидается, когда заиграет сдержанно-громко ее собственный телефон откуда-то из кармана джинсовки. Отдает телефон владелице, чтобы снова все внимание обратить на нее. — Ты любишь танцевать? — спрашивает Киоко. Хару смеется. — Ты слишком пьяна для танцев. — Ты меня поддержишь, — отзывается Киоко тоном, словно невероятно гордится своей идеей. Лицо Хару все разглаживается, глаза смотрят внимательнее, — но, кажется, она оттаивает. Опять улыбается. — Конечно, — говорит она, — да. Поддержу. Киоко на нетвердых ногах тянет ее обратно в зал — шумный полумрак, под завязку заполненный людьми, а Хару идет. Киоко кажется ее запечатанным конвертом от неизвестного отправителя — интересно и страшно открыть его и узнать, что внутри, но прямо сейчас его содержание кажется чудесным и ясным, достойным доверия и должным принести радость. Киоко ярко улыбается и прижимается ближе, заставляет держать себя за талию и двигается порой совсем не в такт музыке. Хару хочется просто выдохнуть. Киоко, сдается ей, ею дышит.