За Предвестников!

      — Всё просто.       Дотторе смотрит на Дилюка перед ним, который сдерживается из последних сил, чтобы не уйти и перед этим не разрушить тут всё, что видит.       — Ты получаешь информацию. Я получаю информацию. Равноценный обмен. И мы оба в выигрыше.       Дилюк скрипит зубами, в очередной раз дергает руками, надеясь освободиться от цепей, сковывающих его запястья, но, как и в прошлые разы, не приходит к успеху.       Он готов тут не то чтобы всё разнести, он готов вернуться к Кэйе, забрать у него свой Глаз Бога и спалить это место ко всем чертям, чтобы оно продолжало гореть ещё и в аду. Злость, что горит огнем в Дилюке, готова выжечь его самого с этого стула.       Он старается дышать ровно, не выдавать эмоций. Вдох. Выдох. Терпение, сумбурные решения ни к чему хорошему в данный момент не приведут.       — С чего бы мне тебе верить? — цедит сквозь зубы Дилюк, совершенно не имея ни малейшего желания сотрудничать с Фатуи.       — А почему нет? — Дотторе обходит Дилюка и останавливается за его спиной, что раздражает ещё больше. Отсутствие возможности видеть своего противника душит ещё сильнее, словно он пытается показать свое превосходство ещё больше. Показать, в каком он безвыходном положении, и не в его силах сейчас сделать хоть что-то.       — Потому что я не собираюсь с тобой сотрудничать, мне хватило одного твоего визита в моё поместье.       — Ну видишь, отношения уже у нас наладились, что сейчас вести себя как не родные, — усмехается он, опуская свои руки на плечи к Дилюку и сжимая их. Опускаясь к его уху, тихо произносит, на грани шепота, — Какая разница какое было первое знакомство, разве вам, мондштатским детишкам, не говорили, что по первому впечатлению нельзя судить человека?       Дотторе смотрит на реакцию Дилюка, словно змея выжидая очередную жертву. Хищно и как-то даже по животному грубо сжимает его плечи, впиваясь ногтями настолько, что он даже сквозь ткань чувствует остроту.       — Нет, — выдыхает Дилюк, стараясь игнорировать боль, — И видимо не зря, что-то вторая наша встреча не похожа на радушный прием.       — Какой ты грубый, — выдыхает Дотторе, не сходя с места, лишь прижимается сильнее, полностью облокачиваясь на Дилюка и кладя свою голову на плечо, — Но с одной стороны ты прав.       Дилюк задерживает дыхание, когда холодные пальцы проходятся по его шее легким, мимолетным движением. Но как бы сейчас не храбрился Дилюк, умирать прикованным к стулу, не особо хотелось.       — Но! — начал он, проводя пальцами по ткани рубашки, расстегивая пуговицы, оголяя грудь, — ты тоже поступил не особо вежливо, вламываясь ко мне.       — Знал бы, что ты будешь, не пришел бы, — шипит Дилюк, прижимаясь сильнее к спинке стула, пытаясь уйти от прикосновений. Он не желал признавать, что находится в абсолютно безвыходном состоянии, и пути для бегства с каждым протянутым мгновением уменьшаются. Дилюк не хочет признавать того, что в этот раз не получится отделаться парой шрамов и уйти живым. Дилюк не хочет признавать того, что Дотторе нужно что-то ещё кроме информации.       — Как мило, что не приготовил мне подарок? — усмехается он, расстёгивая последнюю пуговицу и откидывая края рубашки, оголяя грудь и торс, — Как у нас говорят: в гости с пустыми руками не ходят.       Проводя руками по груди Дилюка, Дотторе на мгновение останавливается около сосков и совершенно не ласково их сжимает. От неожиданности тот вздрагивает и тихо матерится.       — Я видел, что у твоего братца есть серьга в ухе, не желаешь себе тоже прокол?       — Прокол? — Дилюк переходит на шепот, сам того не осознавая, он не хочет признавать тот факт, что его руки начинают дрожать от страха и от легкого предвкушения дальнейших событий.       — Именно, дорогуша, — произносит он, продолжая играться с соском, — проколем тебе сосок, как ты думаешь? Первое время будет, конечно, болеть, но, думаю, ты, отважный мондштадтский полуночный герой, сможешь вытерпеть эту боль, разве нет?       — Ты не посмеешь, — произносит Дилюк, готовый прямо сейчас вцепиться в глотку Дотторе, и единственное, что ему мешает — это положение тела.       — Разве? Ещё скажи, что я не посмею накачать тебя наркотиками пока ты спишь?       Дилюк матерится, понимая, что ничего бы не остановило Дотторе от этого, и что он, скорее всего, действительно это сделал. И спящий Дилюк навряд ли ему помешал в этом деле.       — Мне же нужны были хоть какие-то гарантии, если ты не будешь со мной сотрудничать, — смеясь, Дотторе отстраняется от Дилюка, вставая перед ним, лицом к лицу, и, словно насмехаясь, садится к нему на колени, — А так я могу получить новые данные о своих экспериментах.       Дилюк смотрит ему в лицо, примеряясь, и в его крови адреналин поднят настолько, что сам он уже не способен оценивать свои решения и подвергать их сомнению. Именно поэтому, даже не задумываясь о том, нужно ли было в этот момент так поступать, или он только усугубит свою нынешнюю ситуацию, он наотмашь бьет лбом в нос Дотторе, отчего тот отшатывается и падает с колен Дилюка, закрывая нос рукой, громко чертыхаясь.       — Ты маленькая блядь, — ругается он, прикрывая кровоточащий нос.       — Судя по удару, не такая уж и маленькая, — усмехается Дилюк, смотря на него с злой улыбкой.       — Ты ведь понимаешь, что это было зря.       — Определенно, но попробовать стоит, в любом случае информации ты от меня не дождешься, а так хотя бы повеселюсь перед смертью.       — О, нет, дорогой Дилюк, ты будешь очень долго жить, потому что твоя смерть в мои планы никак не входила.       — Скажу откровенно — зря.       — Ну это уже мне решать, правильно? — Дотторе останавливает кровотечение, — Позвольте.       Он берет в руки нож, неторопливо подходя к Дилюку, будто примеряясь. Дотторе отодвигает край рубашки и отрезает ножом себе кусок, и якобы случайно задевает кожу Дилюка.       — Ой, извини, нечаянно получилось, — наиграно извиняющимся голосом произносит Дотторе, вытирая кровь с лица только что отрезанным лоскутом ткани. — Надеюсь, не больно?       Дилюк молчит на эту его фразу, он не скажет, что порез был ощутимым или сильно болел, скорее его поступок был неожиданным, говоря откровенно. Для него это был первый раз, когда кто-то, идя на него с ножом, пытался его не убить, а всего лишь отрезать кусок его одежды.       Он начинает дышать глубже, когда лезвие ножа уже не случайно проходится по его груди, с совершенно не легким нажимом. Дилюк знает, что останутся шрамы, но позволить себе кричать или хоть как-то выдать свою боль он не может. Не дает себе такой возможности, прикусывая губу изнутри, он молчит до тех пор, пока нож сильнее не врезается в кожу.       — Не больно? — усмехаясь произносит Дотторе, наблюдая за реакцией Дилюка.       — Пошел ты, — отвечает он, пытаясь сделать своё положение хоть как-то лучше.       Но понимание всё-таки приходит. Дилюк понимает, что ему сейчас совершенно точно не удастся сбежать, что возможно, Дотторе сделает с ним всё, что захочет и даже больше, ему никто не помешает сейчас воплотить все свои планы в жизнь.       Плечи Дилюка опускаются, и он начинает осознавать, что это если и не конец, то его начало. Потому что просто так его отсюда не выпустят.       — О, Ты что? Уже сдался? — Дотторе видит, как Дилюка начинает бить легкая дрожь, а его плечи опускаются, словно тот перестал сопротивляться всему происходящему, — Дорогуша, так даже неинтересно, давай-ка мы вернем тебе свежий вид,       Дилюк смотрит за Дотторе — как-то заходит снова ему за спину, так же с ножом — и уже готов распрощаться с головой и жизнью, но вместо этого чувствует, как с рук начинает падать веревка. Он уже собрался дёрнуться в сторону двери, похожей на выход из помещения.       — Не так быстро, герой, — произносит Дотторе, вместе с тем как заново привязать Дилюка, — Не устал сидеть?       Он отходит, осматривая, насколько удобно сейчас положение пленника, и понимает, что если ему и неудобно, то Дотторе совершенно на это плевать,       — Может быть, затянуть покрепче? Не слишком слабо, как думаешь?       Дотторе осматривает Дилюка, прикованного цепями к стене, и не может нарадоваться тому факту, что сам Полуночный герой сейчас находится у него в плену, и сбежать у него такие маленькие шансы, что проще будет сказать, что их нет. Он давит на рычаг, и цепи поднимаются выше, вытягивая руки в разные стороны и заставляя Дилюка встать на ноги.       — Прекрасный вид, ты так не считаешь?       Дилюк сдерживается, чтобы в очередной раз не послать его ко всем чертям. Руки начинает неприятно колоть от быстрой смены позиции и секундного освобождения, но он старается игнорировать все ощущения в своем теле, старается абстрагироваться от всего происходящего с ним.       — Ты что, уже устал? Мы же только начали, — произносит Дотторе, вставая напротив Дилюка, прижимаясь к нему всем телом.       Дилюк чувствует это, то, чего не должно быть в данный момент, последнее, что хотел испытать на себе.       — Меня так заводит твой вид в крови, ты бы знал, — произносит Дотторе, усмехаясь и потираясь членом о бедро.       Дилюку сразу становится так мерзко от осознания всего происходящего, что действительно собирается сделать Дотторе. Он старается отвернуться, отодвинуться как можно сильнее, а руки невольно дергаются в попытке вырваться. От звука лязганья цепей накатывает беспомощность, которую Дилюк тщательно старается скрыть. Он не сдался, но что ему вообще остается делать?       — Как думаешь, чем же мы можем сейчас развлечься? — приторным голосом произносит Дотторе, смотря как Дилюка продолжает бить дрожь.       — Ты не тронешь меня… — совсем тихо, еле слышно, произносит он, словно пытаясь уверить в этом себя, а не рядом находящегося Дотторе.       — Ты в этом так уверен?       Дилюк игнорирует его, так усиленно старается не воспринимать эту реальность, абстрагироваться от всего этого, понять, что все происходит не с ним, что этого нет, что это просто один ебучий кошмар.       — Мне даже интересно, как ты поведешь себя дальше, а мы ведь даже к самому веселому не приступили.       Он снова игнорирует Дотторе. Каждое его слово, каждое его действие, каждый его вздох. Игнорировать. Всё, что он может сделать — игнорировать каждый поступок. Игнорировать каждое прикосновение. Игнорировать каждый смешок. Игнорировать каждую сказанную фразу.       Дилюк принимает своё положение абсолютной беспомощности, неспособности что-то сделать, что-то предпринять, освободиться, сбежать. Это единственные мысли, которые крутятся в его голове.       Но словно ушат обжигающе ледяной воды, что выливал на него Кэйя, если тот долго не просыпался, отрезвляет его рассудок, стоило только Дотторе просунуть руку за его брюки, предварительно расстегнув пряжку ремня и спустить штаны до колен.       — Я убью тебя, убью, убью, убью, убью, — причитал он, когда Дотторе ножом разрезает его бельё и откидывает в сторону уже никому ненужные лоскуты ткани.       Дотторе доставляло садистское удовольствие смотреть на такого Дилюка: поверженного, утратившего веру в своё спасение, полностью деморализованного. Дотторе видел, что вот сейчас, стоит совсем чуть-чуть, совсем немного надавить, и всё, это будет конец для него. Он сломается, и будет уже как тряпичная игрушка — ни на что не способен, ничего не сможет, ничего не сделает.       И имя Полуночного Героя, который всё это время защищал Мондштадт, канет в лету, и больше никто его не вспомнит, может быть, только те, кто действительно любил его или близко знал.       Дотторе это заводит. До побелевших костяшек, что сжимаются на бедрах Дилюка. До проступившей крови, которая капает с его груди, из маленьких порезов от ножа.       Видя в каком состоянии находится Дилюк, Дотторе готов чуть ли не кончить.       — Может, мне действительно стоит тебя трахнуть, как думаешь?       И Дилюк больше не дрожит. Не чувствует касания Дотторе к своей талии, не чувствует, как тот прижимается своим членом к промежности, не помнит, как тот успел оголиться.       Дотторе видит это, видит, что тот пересек грань, понимает, что сейчас эти цепи, которые держат Дилюка ему не нужны, понимает, что у него пропало желание борьбы. Что теперь Дилюк только его.       — Так, конечно, не настолько весело, — со злой усмешкой произносит Дотторе, подходя к рычагу, чтобы спустить Дилюка на холодный пол, — но зато ты не представляешь теперь никакой угрозы для нашей организации.       Дотторе подходит к Дилюку, обманчиво ласковым движением руки обводит черты его лица, приподнимая за подбородок, смотрит в опустевшие глаза, которые ещё пару мгновений назад горели праведным гневом.       — Я бы, конечно, попробовал привести тебя сейчас в чувства, но зачем нам это, правильно? Ты сейчас так хорошо себя ведёшь. Тихо, мирно, не дергаешься, лучшая игрушка в мою коллекцию.       Приподнимая Дилюка за талию, он устраивается меж его разведенных ног, одежда уже не мешается, что добавляет фантазии Дотторе, и у того мелькает мысль, может, действительно будет весело попробовать поиграться с Дилюком чуть дольше, а не выкидывать его к остальным точно таким же сломленным «вещам». Но мысль быстро пропадает, когда на глаза попадается стеклянный флакон с маслом. Губы его растягиваются в предвкушающей улыбке.       Дотягиваясь до флакона, он выливает небольшую часть себе на руку, согревая в руках, приставляя к ягодицам и проникая сразу двумя пальцами, не размениваясь на какую-либо там нежность или заботу. Пальцы входят не так туго, как предполагал Дотторе, и, не задумываясь, он высказывает мысль, что крутится в голове:       — О, неужели, вы с братцем и таким успели заняться?       На этих словах, Дотторе видит, как в глазах Дилюка что-то блеснуло, что-то очень яркое, насыщенное и очень сильно пронзительно узнаваемое, но Дотторе не обратил на это внимание. Если воля к борьбе была потеряна, так просто её не восстановить, уж он-то это знал, и лежащий перед ним Дилюк был прямым этому доказательством. Эти искры в глазах ничего не стоят без нужного «толчка».       Легко проникая уже тремя пальцами, Дотторе ловит себя на мысли, что это дико скучно, а член уже стоит так, что яйца начинают болеть. Он вытаскивает пальцы, проводит своим членом по вялому члену Дилюка, прижимаясь к нему почти всем телом, удерживая себя только на локтях по обе стороны от его головы. Дотторое опускается по телу чуть ниже, беря свой член в руку и, направляя его, вставляет в Дилюка и издает противный стон.       — Серьёзно, у твоего братца был такой маленький? Или вы не особо часто этим занимались?       Дотторе издает хрюкающий смех, вперемешку со стоном, и продолжает насаживать на себя Дилюка с каждым разом всё быстрее и жестче. Оставляет от своей крепкой хватки следы на талии, которые завтра окажутся синяками, если конечно он доживет до завтра.       Он стонет что-то о Царице и тугости Дилюка, что-то о хорошем улове и удачном эксперименте, что-то о наличии хороших образцов и большом количестве игрушек.       Замедляя темп, будто старается растянуть этот момент блаженства, победы и экстаза, Дотторе разворачивает Дилюка на живот, сам приподнимая его за бедра и продолжая входить в него, полностью игнорируя всё, что происходит в комнате, что будет происходить потом и что происходило до этого. Сейчас есть только они. Дотторе и его новая, прелестная игрушка, которую стоит совсем немного научить, и она будет лучше всех миллионов других.       И Дотторе сам не сможет себе ответить, от чего кончает сильнее, от наступившей физиологической разрядки, либо от своих мечтаний, которые затопили его голову, словно лавина.       — Ты будешь просто прекрасно смотреться на моём члене, когда через несколько дней к нам приедет делегация из Мондштадта. Ты только представь: что подумает Кэйя, видя, как ты радостно скачешь на моём члене? Что подумает Джинн, когда увидит, что тебя тут используют? Подумай об этом. О боже, я уже представляю их лица, и меня так это заводит. Как насчет второго раунда, дорогуша?       — Может быть, ты просто сдохнешь?       Дилюк это произносит чертовски тихо, что при всём желании Дотторе не смог бы его услышать, но он слышит, как совсем рядом разбивается что-то стеклянное, и в ту же секунду у него пропадает возможность сделать хоть один глоток воздуха.       А Дилюк лишь смотрит пустыми глазами на него, истекающего кровью, пытающегося что-то сказать, возможно проклясть, а возможно позвать помощи. А Дилюк лишь молчит и смотрит, как из этого отвратительного цвета глаз медленно уходит жизнь, капля за каплей стекая на грязный каменный пол. А Дилюк лишь смотрит куда-то вперед, ничего перед собой не видя.              И последнее что промелькивает в ещё осознанных глазах Дилюка, это небольшая поляна, скрытая тенью высоких деревьев где-то вблизи Вольфендома, и Кэйя, который идет к нему навстречу с венком из светяшки и каллы с такой легкой и нежной улыбкой.