А ты не верил мне

Есть некоторые вещи, которым, ты понимаешь это с самого начала, просто не суждено случиться так, как ты бы того хотел. Это понимание крепко сидит у тебя на подкорке, не покидает, но оно совершенно несоразмерно тому, насколько желается, чтобы это было неправдой. Это называется, пожалуй, той самой примитивной интуицией, только вот доверять ей совершенно не хочется. Но понимание никуда не девается, и будто только крепнет и готовится стать тебе твоим же собственным «а я же говорил. А ты не верил мне». Быть с Чайльдом — та идея, которая сопровождается у Кэйи в голове именно этой мыслью. Однако когда он будит в Альберихе все то, что тот решительно и давно хоронил, топит его льды, если так можно выразиться, он не может этому сопротивляться. Вообще очень сложно сопротивляться чувству, когда оно достаточно крепко в тебе спустя долгое время. Но они оба скованы по рукам и ногам многими обстоятельствами. Хотя бы даже тем, что между их государствами давно так идет холодная война. Поцелуи Кэйи отдают отчаянием, когда спустя месяца он обнимает Чайльда, знакомое и долгожданное тепло. Он жмурится и цепляется за ткань на плечах предвестника, будто боится, что только приехав тот снова исчезнет. И понимает то, как напряжен, только когда теплая ладонь ложится на щеку Альбериха, мозолистый палец проходится по его скуле, и капитан отстраняется, открывает глаза и встречает теплый взгляд Тартальи. — Я скучал, котя, — говорит он, и эти простейшие слова так сильно греют сердце Кэйи. Не меньше теплых ласковых рук. И он отбрасывает все. Дает себе чувствовать, пока может, раз уж он может. Летать, пока не разобьется. Что-то подсказывало, что это произойдет. Капитан списывает это на свой общий негативизм относительно всего, что касается его чувств. На то, что он слишком отвык от того, чтобы ждать какого-то хорошего конца. И он никого не может обвинить в том, что холодные ветры морозного хребта пронзают его насквозь через, кажется, что реальную, кровоточащую и горящую болью дыру в груди теперь. Кэйа прекрасно осознавал обстоятельства, в которых они оказались, и что как бы ни были важны и искренни их с Чайльдом чувства, их же преданность лежит по разные теперь стороны баррикад друг от друга — Что мешает мне сейчас убить тебя? — спрашивает Тарталья, стоя перед Кэйей. Альберих и сам задается этим вопросом. Почему Варка решил послать именно его? И для чего? «Ох, вы правда устроили интервенцию?» Вот, что он должен спросить. Отчаянная попытка выиграть время на хоть какие-то подготовки города к штурму и возможной блокаде. Руки Кэйи болят от того, как они промерзли, когда он сжимает поводья, сидя в седле. — Дипломатические законы, предвестник, — отвечает он, и абсолютно понимает ухмылку на губах рыжего. Это глупо. И чувствуется как очень странная, издевательская игра, — что ж, это официальное объявление войны. Сомнений нет. — Очевидно, — пожимает плечами Чайльд. И обычно Альберих красноречив. Говорит много и долго. А сейчас словно язык проглотил. Замер и молчит, только прожигая взглядом Тарталью, словно пытаясь отыскать что-то в его взгляде что-то кроме твердой решимости. Никогда в жизни, Кэйе думается, не было так холодно. — Монд не собирается сдаваться, — говорит он, хмурясь. — Надеюсь на это, — отвечает предвестник с кивком. И снова пауза. А следующие его слова звучат уже как то, что обращено именно к Альбериху, а не к роли посла, которую он сейчас исполняет, — я не буду сомневаться, Кэй. — Будет лучше, если это действительно так, — вздыхает капитан, звуча куда тише. Он легонько тянет на себя поводья, готовясь удалиться. И не станет обещать того же предвестнику, потому что знает, что вполне может и соврать в этом, — увидимся по ту сторону войны. А я же говорил. А ты не верил мне. Вот что Кэйа говорит себе, пришпоривая лошадь и переходя на галоп.