We should rendezvous sometime, mon chéri

Вилбур сидит с телефоном в руке и прокручивает произошедший мини-диалог в голове. На седьмой раз это, наверное, даже начинает иметь какой-то смысл, хотя Вилбур так и не понял, какой. Хотя, пожалуй, смысл и без того ясен: его отфутболили. Бросили как идиота. Ники позвонила ему — на фоне стоял какой-то щебет, возможно, ее сестры уже раздирали ее тщательно подобранное платье на блестящие кусочки — и неловко сообщила, что Вилбур, мы, конечно, договорились, но с Минкс некому идти, поэтому я обязана ее поддержать. Извинилась, быстро и скомкано, и бросила трубку, даже не дождавшись ответа. Наверное, она решила, что он, как мужчина, должен пережить эту ситуацию лучше, чем Минкс, которая однажды так подралась с кем-то из команды чирлидерш, что ее чуть из школы не выперли. Ага. Убедительно. И теперь он придет на зимний бал один. Так же, как каждый год из десяти лет до этого. Но в прошлые года он даже не пытался приглашать девушек. Однажды попытался — и она отвела его подальше и с отчаянием в голосе попросила никому не рассказывать, что он ее пригласил. Потому что засмеют. Когда он переспросил, она сказала «разумеется, нет!» таким тоном, как будто он предлагал ей съесть на спор живого таракана. Тем всё и закончилось, и Вилбур поспешил отстраниться от девушек в принципе. А тут приглашение было у него в кармане, она сама подошла и предложила, и вот теперь он сидит на кровати, в своем дурацком костюме напрокат, который ему даже нравился, в ещё более идиотских туфлях, которые не нравились ему никогда, с дурацким телефоном в руках, через который его отшили, и размышляет о том, как гулко бухнется его сердце, когда его засмеют одиннадцатый год подряд. В задницу, честное слово, в задницу всё это. Пускай завтра ему будут гундеть про командный дух школы, про отсутствие поддержки с его стороны, пускай его одноклассники будут недоумевать и подкалывать его, он никуда не пойдёт. Он останется дома и будет смотреть рождественские фильмы, и пусть весь мир перевернется через задницу и отправится в закат. Вилбур стаскивает с себя ненавистный костюм, размышляя о том, как круто было бы его сжечь в камине, если бы не нужно было завтра его возвращать. Отпихивает туфли подальше к стене, натягивает на себя самую засранную и растянутую из футболок. По телевизору транслируют какой-то незнакомый фильм, похожий на все остальные рождественские фильмы так же, как две половинки яблока. Он укладывается поперек кровати и жалеет, что не может сбегать вниз за чипсами. У мамы наверняка возникнет много вопросов. А так по крайней мере она может не заметить, что её сын остался дома. Всегда есть шанс, верно? Рождественское чудо? Вилбур успевает добраться до того момента, когда герой драматично уезжает на поезде в нарисованный снег, когда слышит возглас своей мамы снизу. — О, Джон, дорогой! Вилбур наверху. Вилбур не слышит, что отвечает Шлатт, но улавливает его интонации, его тон голоса. Что-то странное начинает твориться с его организмом примерно в тот же момент. Что-то, что дёргается и распахивается у него в груди, как крылья огромной птицы. Он не понимает, откуда берется эта дрожащая, распирающая радость, когда он слышит, как Шлатт, громко топая для предупреждения, поднимается по лестнице. Он совершенно точно не рад его видеть, и он притворяется ещё более агрессивным, но огромная улыбка едва успевает соскочить с его лица, когда Шлатт открывает дверь в его комнату.  — Долбоёбам добрый вечер. Вилбур кидает в него пультом от телевизора, и Шлатт ловит его без особых усилий.  — Мне кажется, ты случайно уронил пульт.  — Мне кажется, ты случайно перепутал дома.  — сообщает Вилбур, делая вид, что не отрывает взгляда от экрана, — Твой ниже по улице.  — Ты это помнишь?  — мудацкая улыбка распластана у Шлатта по лицу, — Ты что теперь, влюблён в меня? Вилбур оглядывает с сомнением его и его костюм.  — Ты выглядишь как человек, который при виде таракана спросил бы «кто будет?» и не стал дожидаться ответа.  — Шлатт кивает.  — А ты выглядишь как грустный британский нытик.  — Как неожиданно. Вот отстой.  — Твой подъеб меня тоже не очень-то впечатлил. Вилбур переворачивается на спину, поднося ко рту бутылку с водой. Выпить из неё никак не получается. Шлатт наблюдает за сценой с неподдельным интересом. В конечном итоге Вилбур сдается.  — Что тебе нужно от меня? Ты, демон. Шлатт не подводит.  — Твоя душа, разумеется.  — Может, я просто тебе отсосу?  — Вилбур лениво покачивает бутылкой. Шлатт пересекает порог и скашивает на него взгляд.  — Не думаю, что демоны работают именно так, верно, Вилбур?  — Не.  — бутылка выпадает из его пальцев, но он даже не тянется за ней, — Но попробовать стоило.  — Почему ты не развлекаешься?  — Шлатт подходит и садится рядом с его полусвесившимся телом. Вилбур ловит его взгляд в первые две секунды, даже несмотря на то, что его лицо перевёрнуто, — Твоя мама тебя не пускает? Я могу поговорить с ней. Вилбур фыркает, приподнимая верхнюю губу, и лениво царапает бутылку ногтем. Получается приятный звук.  — Моя мама спала и видела, как я не буду плакать в этот день.  — Ну так что пошло не так?  — Ничего.  — и вот оно снова здесь. Отрицание. Шлатт вздыхает глубоко и тяжело.  — Что случилось, Вил?  — Я же сказал, что ничего.  — отбрыкивается Вилбур, но его голос уже не звучит так самоуверенно, как раньше. Он выгибается в спине и подхватывает бутылку с пола в руку, — Всё просто идеально.  — он концентрируется на бутылке, на том, как внутри нее от движений ладони молча переливается прохладная вода, — Я просто не хочу идти.  — Без какой-либо причины?  — в глазах у Шлатта веселятся дьяволята. Взгляд у него понимающий и знающий, и Вилбура он своим пониманием и знанием просто кошмарно заколебал. Да что он вообще о себе возомнил, этот Шлатт?  — Мне что теперь, запрещено передумывать?  — вскидывается он.  — Запрещено.  — отбривает Шлатт, и Вилбур только фыркает, сдувая с носа кудрявую прядь, — Ты мог бы, по крайней мере, сначала сказать об этом мне.  — Как там Рианна?  — спрашивает Вилбур просто чтобы перевести тему. Наверное, сложно представить, каким образом Рианна Сут, единственная сестра в семье мальчиков, и Шлатт, раздолбай и хулиган, почтили зимний бал своим присутствием в качестве пары. Скажем так, ситуация вышла из-под контроля, когда Вилбур, который, между прочим, учит биологию (!), сказал Шлатту, что гепарды не умеют рычать, а только мяукают, и Шлатт ему не поверил. Можно сказать, в лицо ему засмеялся. И после этого отказался признать свою неправоту. Ведомый исключительно праведным гневом, Вилбур заключил с ним сделку, по результатам которой либо он, либо Шлатт будут вынуждены исполнить по-своему унизительное задание. После десятка видео с гепардами стало ясно, что проиграет всё-таки Шлатт. Остальное — дело истории. Шлатт приосанивается.  — Ты опоздал.  — он щелкает языком, — Я обесчестил твою сестру. Мы занялись яростным сексом прямо в раздевалке. Вилбур облизывается.  — Ставлю на то, что ты не слышал от неё ни слова с тех пор, как её отвёз.  — Ставлю на то, что от тебя воняет. Против своей воли Вилбур смеется, щуря глаза и обнажая зубы, и швыряет в Шлатта подушкой. Шлатт ловит её на лету.  — Бу-у-у! Прекрати-и!  — требует Вилбур, — Все уже и так знают, что ты играешь в бейсбол! Мне всё равно!  — Попытайся обиженно топнуть ножкой.  — подсказывает Шлатт, — Это может помочь. Вместо этого Вилбур стучит кулаками по кровати и, давясь смехом, прячет лицо в простыне.  — Ладно, ладно, ты победил.  — по голосу слышно, как «тяжело» Шлатту дается проигрыш, — Теперь мы займемся тем, чем ты хочешь.  — Окей.  — пожимает плечами Вилбур. Почему-то он чувствует себя немного расстроенным, — Тогда мы останемся здесь и будет смотреть телик.  — Договорились. Вилбур ерзает на кровати, сминая простыни, и отодвигается, давая Шлатту сесть рядом. Шлатт свешивает ладони между своих ног (это то, что происходит на уровне глаз Вилбура, куда ему ещё смотреть?), Вилбур подпирает кулаками щёки и задирает ноги в спортивных носках, и они мужественно просиживают через одну или две сцены классического рождественского фильма.  — …Ты же понимаешь, что я правда не хочу идти без тебя?  — подаёт голос Шлатт. Вилбур переворачивается на бок, разворачиваясь к нему. Его пальцы треплют бахрому на краю покрывала.  — Почему бы? Шлатт пожимает плечами. В отличие от Вилбура, даже его руки остались висеть между его ног: настолько он за это время не сдвинулся.  — Мне нет никакого смысла приходить. Что бы я там делал? Вилбур пытается представить Шлатта без себя. Это… непривычная идея. По мнению Вилбура, если бы Шлатт захотел и проявил себя, он мог бы подцепить, кого захочет; но если смотреть объективно: не подцепит. Потому что с места не сдвинется. Вилбур поднимается на ноги.  — Я передумал. — сообщает он твёрдо, — Мы идём танцевать.  — Что ж. — Шлатт скрещивает руки на груди и тоже встаёт. Он не выглядит удивленным, что, конечно, само по себе оскорбление, — Я не собираюсь отказываться от отличной возможности. Иди оденься, ты… гусь. Вилбур отходит в угол комнаты и поворачивается к Шлатту спиной: чтобы не смущаться. А ещё чтобы случайно не заглянуть ему в глаза. Смотреть кому-то в глаза, пока ты медленно раздеваешься - гиблое дело. —Допустим… — спрашивает он, вылезая из домашней майки. Уточняет: — Гипотетически. Вилбуру даже не нужно видеть Шлатта, чтобы знать, что он а) скрещивает руки на груди и; б) кивает. —Да.  — Если бы Рианна отшила тебя, ты бы всё равно пошёл? Повисает пауза. Вилбур старается не воображать на своей голой спине чужой взгляд.  — Ну, в первую очередь, её даже не было в моём изначальном плане. — Вилбур слушает его очень внимательно, несмотря на то, что стоит спиной. Он встряхивает выглаженную рубашку, проверяя её на несуществующие морщинки, а затем накидывает её на плечи. Почти с тоской смотрит на распотрошенную косметичку на столе. — Я планировал пойти один. Во-вторых, я ничего о ней не знаю, и что-то мне подсказывает, что она совершенно не горит желанием знакомиться со мной поближе. Но даже если бы нас заперли в одной комнате, у неё не было друзей, к которым она могла бы пойти, и мы были бы вынуждены общаться, я не представляю, о чём с ней говорить или чем она хотела бы заняться. Как видишь, я немногое теряю. Вот, почему Вилбур любит слушать Шлатта — думает он, пока застёгивает последние пуговицы. У него всегда всё продуманно. На любое соц-взаимодействие у него всегда есть план.  — Но что, если бы тебя отшил кто-то, с кем ты очень хотел пойти? — допытывается Вилбур, стягивая с себя носки, и жестикулируя с носками в руках, — И ты бы знал, чем заняться с ним и о чём поговорить. Типа… да.  — Мы всё ещё говорим гипотетически? — судя по голосу, Шлатт едва сдерживает не то подъебку, не то смех.  — Конечно. — Вилбур кивает. И рассматривает перспективу надеть пиджак.  — Это парень?  — Нет. — чаша весов склоняется в сторону пиджака. Он обнаруживает чистую пару носков в тумбочке и натягивает её тоже. Вилбур спиной чувствует, как Шлатт выдыхает. Его голос тёмный и почти требовательный: таким Шлатт бывает редко.  — Вот и хорошо. Вилбур поворачивается к нему так резко, что на мгновение закрывает себе обзор своими же волосами. Он смотрит на Шлатта подозрительно.  — И почему это вообще… — внезапно идея переодевать штаны при Шлатте его смущает. Сбивает с ног. Такое иногда происходит: его переклинивает посредине чего-то совершенно нормального. Его не пугает идея Шлатта, который видит его голым, конечно же, а если и пугает, то совсем немного, — Неважно. — Вилбур с гордо поднятой головой и остатками костюма в руках удаляется за дверь шкафа, как за импровизированную тонкую ширму.  — Вилбур! — зовёт его Шлатт, и Вилбур поднимает руки над головой так, чтобы из-за шкафа их было видно.  — Не хочу знать. — отзывается он.  — Я бы всё равно пошёл, слышишь меня? — Вилбур хихикает себе под нос от того, каким отчаянным Шлатт делает свой голос, пока вылезает из одних штанов и влезает в другие, — Потому что я знаю, что ты бы ждал меня там. А заставлять своего лучшего друга ждать — это очень грубо!  — Ты помнишь, что мы всё ещё обсуждаем гипотетическую ситуацию? — смеётся запыхавшийся Вилбур, прыгая на одной ноге, чтобы расправить штаны на поясе получше.  — Конечно! — Вилбур почти что видит, как Шлатт недовольно засовывает руки в карманы и цокает языком. Шлатт не любит, когда его же оружие используют против него, но эту черту в Вилбуре он обожает вне всякой меры. Сам признавался. Вилбур всё-таки надевает пиджак.  — Отлично. — он появляется из-за шкафа при полном параде, стряхивая с лацканов пиджака (звучит гораздо пафоснее, чем «с лацканов рубашки» или около того) невидимые пылинки, — Пошли. — только чтобы обнаружить Шлатта по уши в его косметичке.  — Я думаю, ты кое-что забыл.  — Нет. — Вилбура в один миг захлестывает нервозной прохладой и шумом в ушах. Не стоило ему говорить про макияж. И хотя было здорово, всё равно — не стоило, — Ох, Джон, все же заметят! Шлатт — совершенно ужасающее зрелище — закатывает на него глаза.  — Всем наплевать на тебя, красавчик. — нетерпеливо разъясняет он, — Сейчас темно, все уже пьяные и ты абсолютно проебал вступительную часть. Вилбур вдыхает, и тут до него, в его отглаженной рубашке, в штанах и пиджаке, вдруг доходит. Как камнем по голове.  — А я прямо пиздец какой лох? — говорит он спокойно и беспомощно, — Я просто полнейший отстой. Собственный силуэт вдруг кажется ему слишком длинным, слишком разлапистым, слишком неловким. Поэтому он садится на диван в своих свежевыглаженных штанах.  — Я беспомощный и скучный. — продолжает он, — Я всегда думал, что когда я стану горячим, девчонки… Да ладно, все захотят быть моими друзьями. Как выяснилось, я был неправ. Я всегда неправ. Я всё ещё… — он мог бы всхлипнуть, но вместо этого он выдыхает так резко, что горло дерёт, — долбанное позорище. Шлатт стоит там же, где и стоял. Задумчивый. — А знаешь,  — наконец говорит он, — Я никогда не видел, чтобы скучный человек читерил в «картах против человечества»,  — он бросает на Вилбура многозначительный взгляд, — каким-то блять образом. В этой игре невозможно считерить.  — Ну. — туманно отзывается Вилбур, чувствуя, как смущение подкатывает к щекам, — Может быть.  — Я никогда не видел скучного человека, или вообще человека, если уж на то пошло, который бы занял футбольное поле в пять утра,  — Вилбур прячет красное лицо в ладонях, примерно представляя, куда это идёт, — чтобы заняться очень громким сексом с кем-то неустановленной половой принадлежности…  — Я же сказал тебе, это была девушка!  — Мхм, в этом я не уверен — абсолютно забыв о том, что в этот же день футбольный матч начинался в восемь, что значит, около пяти-тридцати начинают подтягиваться люди, украшающие стадион.  — Однажды ты перестанешь напоминать мне об этом, и я смогу прожить остаток своих дней в покое и мире. — проговаривает Вилбур с трудом через преграду из собственных рук.  — К тому же,  — продолжает Шлатт, как ни в чём не бывало, — Я никогда не видел, чтобы скучный человек съедал острый перец целиком только потому, что он проиграл в споре. — Вилбур издает какой-то звук, но Шлатт перебивает его, — Дважды. Я никогда не видел скучного человека, который был бы настолько же тупым и настолько же, сука, честным. Вилбур — он готов поклясться, — чувствует трепетание в груди, такое нежное и сильное, что ему пришлось бы перемотать свою грудную клетку накрепко изолентой, лишь бы сдержать его. Шлатт всё ещё не смотрит в его сторону.  — А ещё,  — добавляет он со вкусом, — Я никогда не видел, чтобы скучный человек пришёл и разъебал школьный бал с розовой помадой на лице.  — Ну, этого я никогда не делал. — подаёт голос Вилбур, и его всего в клубочек сворачивает от того, что с его голосом делает такое тупое смущение. Шлатт кивает.  — Ага. Вот почему ты сделаешь это сейчас. Вилбур смотрит Шлатту в глаза с назойливой ухмылкой. Облучает его своим «Ах ты сука»-взглядом. И будь Шлатт проклят, если не отвечает ему тем же.  — Твоя взяла. — Вилбур пересекает комнату и требовательно тянет руку. Шлатт вкладывает в неё палочку блеска с поистине говноедской ухмылкой, — Но ты всё ещё идёшь нахуй. Шлатт кивает ему, как старому приятелю (так и есть, хватит вести себя как идиот, идиот), и Вилбур чувствует, как его сердце подпрыгивает. После этого Шлатт шествует в коридор.  — Можете отвезти нас, миссис Сут? — орёт он со второго этажа на первый, — Вилбуровская задница изволит спускаться, и он страшно недоволен тем, что лестница у вас не спиральная. Вилбур осуждающе качает головой — сам себе, никому в частности, — и принимается за блеск. У всех взрослых Шлатт вызывал что-то среднее между лёгким раздражением и очарованностью его грубой харизмой. Он был вхож в дом, на него ворчали за грязную обувь, помогали стащить рюкзак, жаловались: "Ты что, камни там таскаешь?", объясняли, где туалет и где комната нужного Шлатту ребенка, а потом жаловались, что их ребёнок общается не пойми с кем. Каким образом между этими двумя крайностями находился баланс, ещё и в пользу Шлатта, не до конца понимала даже мать Вилбура, а уж Вилбуру этого совершенно не дано было постичь. Хотя в вопросах симпатии к Шлатту он считал себя экспертом. Его самый популярный совет: «расслабься и жди, пока тебя снесёт волной». Шлатт возвращается в комнату, и Вилбур — главный специалист, стрелянный воробей, матерый вояка — уже почти не чувствует, как его захлестывает, как над ним проплывают медузы и морские звезды, как в уши забивается песок.  — Закончил? — интересуется он. Когда Вилбур разворачивается к нему и складывает губки, Шлатт, как и полагается, улыбается в одобрении, — Посмотри на себя! Вот мой мальчик. Как насчёт теней? Вилбур, очень наигранный и оскорбленный, прижимает руку к груди и распахивает глаза.  — Ты что, принял меня за шлюху? — с лукавой улыбкой он поворачивается к Шлатту в три четверти, — Тем не менее… — он приподнимает волосы ладонью и щурит глаз. Поскольку в этот раз Шлатт молчит, Вилбур уточняет:  — Что думаешь? — «пожалуйста, не говори, что у меня кривые стрелки, пожалуйста, не говори, что у меня кривые стрелки, мне уже дважды пришлось их переделывать, ещё раз — и я закричу».  — Э. — Шлатт спокойно пожимает плечами, так и не расцепляя рук на груди. Либо Вилбуровская красота его так подкосила, либо взаимодействие с его матерью, — Они неплохие. Но что я вообще знаю, да?  — Если честно,  — Вилбур наклоняется к его уху, и Шлатт придвигается ближе. От него так и разит теплом, Вилбур почти может почувствовать, как колется его щетина. Он чувствует себя в безопасности, — я бы и платье надел, но ты уже уговорил мою маму нас отвести.  — Воу, Вилбур. — Шлатт смотрит на него так, как будто Вилбур только что выдал что-то совершенно неописуемое и богохульное. Вилбуру это льстит, — Притормози. Мы всё ещё едем в школу, а не в гей-клуб. И вот оно. Вилбур чувствует себя так, как будто его выпихнули на холодный воздух, как будто он ехал на роликах по гладкому асфальту и вдруг споткнулся о камешек. Он прячет одну сжатую ладонь в другой.  — Я не притворяюсь геем, я же говорил. — повторяет он неловко, — Это просто самовыражение. — Да, я понимаю. — Шлатт кивает, и Вилбур вздыхает. Хотелось бы верить, но не в этом проблема.  — Просто некоторые люди не поймут? — заканчивает он за Шлаттом, — А мне здесь всё ещё учиться? И другое скучное стариковское нытье?  — Кого это ты назвал старым? — возмущается Шлатт, задавливая волнение тупыми шутками. Вилбур благодарно ему улыбается, коротко, только ему, — Я моложе тебя, позволь напомнить, как минимум на…  — Четыре месяца.  — Как минимум! Но серьёзно, чувак, ты должен когда-нибудь попробовать нанести на себя тени… Они болтают и пихаются всю дорогу до школы, зачем-то пытаясь отвоевать себе побольше места на трех задних сиденьях. Стоит машине затормозить, Вилбур бормочет «спасибо, мам», чмокает её в щёку и выскакивает на холодный декабрьский воздух.  — Ты идёшь? — Шлатт ожидает его, со своими сложенными руками, и растрёпанными волосами, и отлично сидящим пиджаком. На секунду Вилбур перестает дышать. Но только на секунду.  — У тебя не вопросы, а испытания моих нервов на прочность. — досадует он от холода и от Шлатта. И от волнения, но только чуть-чуть.  — Я облегчу тебе жизнь. Ты идёшь. Они стоят на холоде, пока Вилбур собирается с мыслями, с чувствами, с силами. Они стоят, пока маленькие резные снежинки прячутся у них в волосах, пока розовеют пальцы и щёки, пока Вилбур думает, что хорошо, что он надел кеды вместо жутких туфель, но лучше бы он всё-таки надел ботинки. Они стоят и смотрят друг на друга. Просто смотрят. Ничего больше. Даже если ему и видится в этом что-то чертовски важное. Потом Вилбур нарушает тишину.  — Я замерзаю заживо, чувак, пошли уже внутрь. Они запираются в туалете и распивают Шлаттовскую фляжку водки на двоих, притиснутые друг к другу близко-близко, осторожно прислушиваясь к грохочущим басам из спортзала и возможным шагам проверяющих. Когда они с трудом и с пьяным гы-гы-каньем выбираются из тесной кабинки, Вилбур чувствует, как горит его лицо. Уже неплохо — думает он. Они добираются до спортзала почти бегом, закрывают за собой дверь плотно, мысленно прощаясь с кислородом на ближайший час. Запахи пота, духов, резинового пола и чего-то совершенно чудесного, ожидающего прямо здесь, за углом, берут штурмом Вилбуровский и Шлаттовский захмелевший мозг. Музыка грохочет у них в тушах, вибрирует под ними полом. На их головы свешиваются бумажные ленты, красивые бумажные звезды и чуть менее красивые (на втором месте) бумажные снежинки. Пятна стробоскопа качаются на стенах. Вилбур Шлатта почти не видит, но части его выхватывают из темноты красный, зелёный и синий.  — И чем ты хочешь заняться? — едва пробиваясь через музыку, орёт ему в ухо Шлатт. —Танцевать! — Вилбур даже не колеблется, — Присоединишься? Но на последнем слоге Вилбуровского предложения музыка сменяется. Она выключается ещё перед последним слогом, так, что его крик становится внезапно слишком слышно, хотя на самом деле все настолько отупевшие и глухие от жары и адреналина, что не заметили бы метеорит. Включается другая песня. Намного скрипичнее, намного интимнее. Намного… медленнее. И Вилбур может видеть Шлатта чуть более привычно. В чёрном и белом. Хотя выходит, скорее, в тёмно-синем и светло голубом. Рианны, к сожалению, нигде поблизости не видно (чувствуй сожаление, Вилбур, чувствуй!). И Шлатт смотрит на него с ожиданием. Почему-то Вилбур думает: Это мой шанс.  — Так… — он мнётся, как будто готовый в любой момент удрать, даже если ещё не сообразил, куда, — Ам. Ты всё ещё хочешь? Когда Шлатт молчит, Вилбур уточняет:  — Это значит нет?  — Это значит «я пробую понять, как мне держать тебя». Вилбур чувствует, как сердце в нём начинает биться быстрее и быстрее, громче и громче, как разгоняющийся мотор.  — Потом разберешься, пошли уже блин. — шипит он и оттаскивает Шлатта от стены. И они застывают. У них двоих слишком много рук и слишком много ног. Непонятно, что со всем этим делать. Вилбур кладёт ему руки на плечи: осторожно; проверяет. Шлатт, кажется, в порядке. Вилбур, без сомнения, наблюдает, как у Шлатта что-то визуально замыкает в мозгу, когда он кладёт свои ладони ему на талию. На секунду тепло обжигает, растворяет Вилбура в себе. Шлатт отшатывается тут же.  — Не-а. — качает он головой куда-то в другую сторону, с почти всхлипывающим смешком, — Слишком интимно. Слова отдаются во всём его теле, как в пустом сосуде или в очень светлом подвале: эхом. Вилбур смеётся неловко и застыженно, сгибаясь в спине и прикрывая рот сгибом ладони. Шлатт перекладывает одну из рук ему на плечо.  — Иди сюда. Блять. — Вилбур смеётся ещё сильнее и сгибается ещё ниже. На них оборачивается несколько ближайших пар. Чтобы не портить ситуацию даже больше, Вилбур наконец оборачивается к нему полностью, лицом к лицу. В глаза ни один из них не смотрит. Шлатт кладёт ему руки на плечи. Вилбур чувствует его касание на своей коже, в своих костях, в своем сердце, в теле до самых ног. Он коротко одобрительно бормочет:  — Сюда. . — Вилбур кивает, — Вот так. — и тут его пробивает, — БОЖЕ ДА ПОЧЕМУ МЫ ОБА НЕ МОЖЕМ РАЗГОВАРИВАТЬ НОРМАЛЬНО. Медленный танец — совершенно удивительная штука. Для них не нужно навыков хореографии, или ритма, или пластики, плавности движений. Для них просто нужно хорошо уметь обниматься. И немного переступать ногами. Вправо, влево. Влево, вправо. Покачиваться, не расцепляя замка из рук. Вдыхать. Отводить взгляды, сталкиваться взглядами, ощущать, как это столкновение издает звон, издает звук. Издает стук, как два бильярдных шарика, чтобы потом раскатиться опять. И это всё так трепетно и так важно, что становится совсем невозможно думать над словами. Так хорошо, так приятно, так близко, что они оба, смешные и умные, и загоняющиеся по пустякам, совершенно замолкают, снаружи и внутри. Влево-вправо. Взгляды сталкиваются со стуком, со звоном, и раскатываются вбок. Вправо. Влево. Взгляд падает в корзинку из веревок, ладонь прижимается чуть ближе, шаг. Чувствовать его тело, как свое. Доверять ему быть так же близко, как доверился бы самому себе. Держать его так же близко, как он держит тебя. Право. Лево. Песня переключается на более ритмичную и быструю. Они тут же расцепляются, рассыпаясь в смешках. Они не останавливаются, даже чтобы вдохнуть. Они покачивают руками, плечами и немного бедрами, пританцовывая так, как пританцовывают все подростки без навыков хореографии. Вилбур проказливо закусывает губу, прежде чем ухватить Шлатта за шлейку ремня на джинсах и притянуть его ближе к себе. В ответ на его немой шок Вилбур мурчит ему что-то вроде смешка, высокого, скользкого и слепящего, удерживая сгиб пальца у губ. Где-то недалеко песня отбивает свой понятный ритм. Шлатт поднимает бровь.  — Попробуй провернуть такое ещё раз, и выйдешь отсюда с ребёнком внутри. Под настойчивым взглядом Шлатта Вилбур открывает рот, издает едва слышное «а», поднимает палец, опускает палец, не закрывая рот, и наконец, вдыхает:  — С научной точки зрения это не…  — Тш-ш-ш-ш-ш-ш. — Шлатт накрепко прижимает указательный палец к его губам, не давая ему закончить. Его глаза стойко встречают Вилбуровский округлый, ошарашенный взгляд.  — Ладно, ладно, хорошо! — Вилбур морщится и выворачивается из-под руки. Шлатт пялится на его губы, — Вытащи свой палец из моего горла.  — Твоё горло? — Шлатт расплывается в абсолютно невыносимой улыбке, — Вилбур, я ещё даже не близко…  — А теперь заткнулись оба! — Минкс, которая как всегда неожиданно оказалась где-то неподалеку, к одновременному счастью и разочарованию Вилбура прерывает этот ленивый переброс остротами, — Никому не хочется знать, чем вы двое занимаетесь в свободное время! Шлатт окидывает её с ног до головы таким взглядом, который заставил бы менее крепкую девушку заплакать.  — Отличный макияжик, Минкс! — подмечает он, — Где ты научилась такому, в академии для клоунов-шлюх? Ники у её руки активно жестикулирует Вилбуру, указывая на него, а потом на свой рот, и на него снова. Вилбур вопросительно смотрит на неё и показывает на рот себе. Пока Ники жестикуляцией пытается донести до Вилбура, как выясняется позднее, что у него размазалась помада, в то время как Вилбур путем не менее активной жестикуляции демонстрирует ей, что он что-то примерно понимает, но вообще не понимает, нет. После долгих попыток налаживания коммуникации, Вилбур стирает след от помады чуть ниже губ большим пальцем. Дурацкий Шлатт. Вилбур хочет предупредить его об этом, но идея Шлатта, приходящего домой с его помадой на руке, подозрительно сильно ему нравится. Вилбур указывает: «нормально?». Ники кивает: «порядок». Он улыбается ей смущенно и благодарно «мир?». Ники улыбается ему показательно неловко и показывает большие пальцы в ответ. Наверное, это значит что-то вроде «я рада, что ты пришел». Шлатт и Минкс в то же время полностью поглощены друг другом.  — Пососи хуйца, Шлатт! — весело советует Минкс, и подкрепляет это очень веским «ну, о чем я и говорю»-взглядом в сторону Вилбура, — Хотя, похоже, ты уже начал. Шлатт улыбается ей так, что во всем здании становится на пару градусов холоднее, а в отдалении начинает играть мелодия битвы с боссом.  — По крайней мере он симпатичнее, чем ты вообще можешь стать. Вилбур улыбается тоже, и картонные снежинки улыбаются ему в ответ.