Зависимость

      В зеленоватом свете вино казалось черным. Будто в кубок налили тягучей смолы, лениво плещущей, не оставляя ни следа на стенках.       Кель’тас снова качнул запястьем, заставляя вино плеснуть. Отпил, наслаждаясь терпким вкусом, столь странным здесь, в стенах Черного храма. Иногда ему мнилось, что здесь место исключительно для крови, распитой из черепов врагов. Грубо, по-орочьи, но что-то было в этом варварстве, смутно притягательное и от того любопытное.       Впрочем, подобное любопытство он вполне мог сдержать. Вино не было чем-то особенным. Кель’тас не попал в его пьянящую ловушку, и не мог не радоваться хотя бы такой малости: в его жизни и так хватало зависимостей.       Первая была с ним с рождения, но долгие годы он не вполне осознавал всю ее гнетущую тягость. Ведь все дети зависимы от своих родителей, не так ли? И Кель’тас послушно старался быть достойным сыном своего отца. До тех пор, пока не понял: ему не стать воином. До тех пор, пока магия однажды не сорвалась с пальцев водопадом искр. В тот день он смеялся от восторга, еще не зная, чем обернется его судьба.       Тот вечер, когда он пришел поговорить с отцом о своем будущем, Кель’тас не помнил. Запретил себе помнить, забыл, потому что это было... слишком? Он сам не знал. От того вечера остались только боль и черная ненависть. Метаясь после на влажных простынях, бредя и лишь ненадолго выныривая из этого бреда, смутно ощущая прохладные ладони лекаря, ложащиеся на виски, Кель’тас не знал, что болит больше: изломанное отцом тело или рассыпавшаяся на осколки душа?       В Даларан его просто вышвырнули, как ненужное старое тряпье. И именно там он осознал эту зависимость: от чужих слов и чужих приказов. От тех, кто считал себя вправе помыкать им, принцем лишь на словах. И ледяная броня этикета только позволяла сгладить углы, не потерять последние проблески гордости, потому что все внутри снова дрожало от боли — той боли...       В Даларане принц Кель’тас осознал свою сломленность. И другую зависимость.       Вторая тоже появилась на свет вместе с ним, но она, хотя бы, не касалась лишь его. О, эта зависимость терзала всех эльфов, и Кель’тас поначалу не обращал на нее внимания. Магия — она и есть магия, она нужна, как еда, вода и воздух — и что может быть естественней этой жажды? Жажды, отблеска которой хватило, чтобы двуличная тварь Джайна выбрала не его. Лживая человеческая женщина: она могла сколько угодно кривить губы при виде эльфов, но она была так же зависима от магии. Кель’тас презирал ее за это. Кель’тас перестал искать общения с женщинами после этого разрыва.       Третья зависимость появилась совсем недавно, и она вполне естественно вытекала из первых двух, столь же естественно, как ребенок несет в себе отпечатки черт обоих родителей. И Кель’тас, слишком хорошо знакомый с болью от сопротивления, предпочел сдаться сразу и окончательно, упав в нее с головой, задохнувшись — и внезапно обретя второе дыхание.       Он как раз наливал еще вина, когда на балконе его покоев тяжело ударили по камню копыта и шелестнули складывающиеся крылья. Улыбнувшись, Кель’тас пошел навстречу, отпивая из кубка.       Он знал, как выглядит со стороны.       Твои пальцы так сжимают ножку кубка, принц. Так ласкают ее, как навершие магического жезла, оглаживают чувственно и неторопливо, будто смакуя каждое прикосновение. Твои движения, принц, небрежны и полны странной ломаной грации. Ты не воин, чтобы передвигаться стелющимся легким шагом, ты маг — и ты движешься резко, рывками, застывая на короткие мгновения этого ломаного танца. Твоя мантия послушно стелется следом алым маревом, подолом невесомо скользкого шелка. Зеленые отблески парящих над тобой сфер ложатся на лицо, и кажется, что ты хмуро взираешь на мир из-под насупленных бровей. Но это всего лишь игра теней, не так ли, вечный принц? Ты ведь должен быть счастлив принц, должен улыбаться, падая на мягкость постели, растворяясь в наших объятьях. Радуясь жизни. Не так ли, принц?       Все это Кель’тас читал в глазах и жестах своих любовников. В их чуть недоумевающих или снисходительных взглядах. И только в глазах Иллидана подобного не было. Возможно, потому что не было глаз?..       Он был высок, полудемон, много выше любого син’дорай, но и Кель’тас отличался завидным для сородичей ростом. Вскинув руку, он легко мог взяться за круто изогнутый рог, потянуть за него, заставляя склонить голову — что и сделал, впиваясь губами в губы Иллидана, жадно глотая с них магию.       Потрясающая на вкус. Магия требовала, чтобы ее запили вином — и Кель’тас не стал себе отказывать в подобной мелочи, благо, кубок все еще был во второй руке. Опустошив, он отбросил кубок в сторону, снова приник к полудемону, застонав ему на ухо, когда широкие ладони подхватили и приподняли, сжав костлявый зад. Кель’тас не играл — ему действительно нравилось подобное. Ну, почти не играл.       Это все зависимость.       Кто бы мог подумать, что древний полудемон, окажется столь робким и неискушенным любовником. Что Кель’тас, более чем искушенный во многом, будет пользоваться им к своему удовольствию, и в первый раз, и во все последующие, осознавая стыд и боль, которых не избежать наутро, вместе с визитом лекаря — и в то же время отдаваясь своей зависимости раз за разом.       Потому что, кусая губы Иллидана, он будто глотал вместе с магией вязкую горьковатую смолу, склеивавшую воедино осколки души. Потому что Иллидан требовал решения проблем, а не подчинения. Потому что с ним и только с ним Кель’тас вспоминал, что это такое — выбирать самому.       Он мечтал, лежа на приятно горячем крыле: однажды он вспомнит. Вспомнит себя, идущего к отцу. Вспомнит свое решение. Вспомнит, какого это. И плевать, насколько будет больно потом.       Он, Кель’тас, отчаянно хотел снова попробовать этой независимости.