waltz baltika!

Поезд от Мюнхена до Пиллау идёт шесть дней. Почти неделю. В первый день на перрон сквозь густой, тяжёлый дым пробиваются солнечные лучи; в них трепещут крылья сизых голубей. Стоячий воздух заполнен скрежетом механизмов поезда и человеческими голосами, сливающимися в одно сплошное, по-странному клокочущее где-то под лёгкими каждого чувство — радость-предвкушение-ожидание-опустошение-отчаяние — чёрт знает, Жан Кирштайн не хочет думать о том, что его всякий раз заставляют испытывать вокзалы. Он закуривает и старается выхватить из этой нестройной симфонии разноязычной речи тоскливую мелодию, наигрываемую где-то вдалеке на скрипке. В вагоне намного приятнее, спокойнее: здесь — не перрон, где, кажется, каждую секунду решается человеческая судьба, здесь уже всё понятно, здесь — молчаливое смирение. Рядом с ним старый лейтенант, листающий газету и смолящий сигару, статная женщина в чёрном, видимо, совсем недавно овдовевшая, суетливый долговязый юноша в дорогом пыльном пальто. Поезд трогается — за окнами медленно проплывают городские окраины: дымящиеся заводы, фабрики, казармы, — которые вскоре сменяются полями без конца и края. Жан принимается за чтение. Скрип колёс паровоза медленно сливается в оркестр с расстроенной валторной и то и дело срывающейся скрипкой. Спустя несколько часов на первой же остановке Жан выходит из вагона на тёмный, пустой перрон маленькой, богом забытой станции, закуривает. В паре шагов от себя он замечает юношу в форменном френче поездной бригады (проводник, наверное), который битую минуту чиркает спичкой по краешку коробка. — Вот, возьмите мои, — улыбнувшись, Жан протягивает ему свои спички. Юноша, зажав сигарету в зубах, смотрит на него поначалу с некоторой растерянностью, потом благодарно кивает, вытягивает одну спичку. — Спасибо вам. Я Армин Арлерт, помощник машиниста, — мягко улыбается, протягивает ладонь для рукопожатия. «О. Вот оно как.» — Жан Кирштайн, приятно познакомиться. — Вы из Франции, верно? Надо сказать, у вас отличное немецкое произношение. — Да, всё так. Благодарю, — чуть прищуриваясь, отвечает Жан, внимательно рассматривая профиль своего нового знакомого. — Я журналист. — По работе приехали? — Можно и так сказать, — неопределённо кивает Кирштайн. Повисает молчание. Они стоят вдвоём, вокруг тишина, только холодный ветер уносит дым их сигарет прочь и треплет волосы. Где-то в отдалении лает собака. — Говорят, скоро начнётся война. Жан невольно давится дымом. — Это у вас, немцев, такие дежурные разговоры? Не о погоде там, а о войне? Армин смеётся тихо, хрипло, тепло: — Хотите, поговорим о погоде. — Не хочу, — спустя мгновение улыбается куда-то в пустоту Жан. Ночь он проводит беспокойную: во втором классе, сидя, спать тяжело. Мысли о помощнике машиниста тоже из головы не выходят отчего-то, следом за ними — мысли о грядущей войне. Жан закрывает уши ладонями (как будто это хоть когда-то помогало). Утро второго дня начинается рано, с громкой брани из соседнего вагона. Жан открывает глаза, какое-то время просто смотрит пустым, усталым взглядом куда-то в потолок, невольно прислушивается — дело, впрочем, совершенно не его. Раздаётся женский вскрик. Он вздыхает и всё-таки направляется на звуки потасовки. Четверо взвинченных мужчин, кажется, рабочих, стоят друг против друга, ожидая только того, кто сорвётся первым. Одного за локоть пытается оттащить жена. В углу сжимается болезненного вида женщина, прижимающая к груди всплакивающего ребёнка. — Господа, что стряслось? — с усталой учтивостью обращается Кирштайн. — Да не ваше собачье дело, проваливайте отсюда! — сплёвывает один из бранящихся. От него разит алкоголем. — Кто ещё здесь собака! Скотина, это тебе не надо лезть, куда не просят! — один, крепкого вида мужчина с совершенно красным лицом наконец срывается — раздаётся глухой удар, первый шатается, на второго тут же набрасывается с кулаками третий — словом, страшная неразбериха. — Позовите кого-нибудь из бригады поезда, — негромко обращается Жан к одной из затихших, испуганных женщин. Та быстро кивает и убегает с сторону главного состава. «Надо тянуть время.» — Господа, давайте обойдёмся без рукоприкладства, мы все здесь приличные люди… — Это на что вы тут намекаете? — звучит издевательски: один из мужчин поворачивается в сторону твёрдо стоящего журналиста, делая к нему пару опасных шагов. — Не лезьте по-хорошему, а… Вам больше всех надо что ли? На некоторое время внимание всех четырёх мужчин переключается на него. — Допустим. Приходиться увернуться от удара — Кирштайн перехватывает тяжёлую, жилистую руку, хаотично соображая, что ему делать дальше: дело приобретало не тот поворот, на который он рассчитывал. «На что вообще тут можно было надеяться?» — в мыслях ругает самого себя. — Господа, прекратите это, — вдруг раздаётся из-за его спины знакомый голос. Жан выдыхает — он знает, за ним сейчас стоит невысокий юноша в форменном френче, и при одной этой мысли сразу становится спокойнее. — Мы взрослые люди, дайте нам, чёрт возьми, разобраться по-мужски, и не вмешивайтесь! — огрызается усатый мужчина, на вид лет сорока, тоже явно пьяный. Жан своего нового знакомого не видит, но ощущает, как тот хмурится. — Ради бога. Только не в моём поезде. — В поезде чьём? — они хохочут издевательски. «Сволочи.» Через секунду Жан, не отпуская руки одного из мужчин, краем глаза замечает резкое движение: кто-то из потасовщиков резко делает шаг вперёд — затем слышится глухой удар. Тихий, резкий выдох. — На правах помощника машиниста… — негромкий лязг расстёгивающейся кобуры. Жан замирает. — За нарушение общественного порядка в вагоне поезда, неподчинение указаниям и причинение физического вреда члену поездной бригады. Вы арестованы. Позади доносится гул шагов подоспевших на помощь четырёх проводников: и без того тесный третьеклассный вагон заполняется битком. Потасовщики опускают руки, и только спустя пару секунд Жан понимает, что может разжать ладонь тоже. — Трёхчасовая остановка будет через двадцать минут, там передайте их местной жандармерии, — обращается Армин Арлерт к проводникам. — Потом подойдите ко мне. Сбросив оцепенение, Жан торопливо оглядывается в сторону быстро уходящего к началу состава помощника машиниста, не успевая ничего сказать ему вслед. Сон утреннее происшествие как рукой снимает, но и аппетит, впрочем, отбивает напрочь. Идея позавтракать не имеет для Жана более никакой привлекательности, а мысли в голове всё никак не приходят в порядок — беспокойно просидев несколько минут на своём месте, он тихо ругается по-французски и, минуя вагон-ресторан, направляется прямиком к началу состава. — Разрешите войти? — откашлявшись, стучится в узкую дверцу каморки помощника машиниста. — Пожалуйста, — слышится приглушённо изнутри. Узнавая вошедшего, Армин Арлерт заметно расслабляется, улыбается своему посетителю. Сидя на раскладной, обитой синим сукном кушетке, он вытирает кровь со скулы. — Досталось вам… разрешите помочь? — Я буду очень благодарен, — кивает юноша. Едва касаясь чужого лица, подбородка, Жан осматривает место удара, хмурится. Армин Арлерт ясно смотрит в упор на своего нового знакомого, старательно отводящего взгляд. — Есть что-то холодное? — обеспокоенно спрашивает Жан и бережно прикладывает к ушибу протянутый Армином стакан со студёной водой. — Найдётся водка? — Только чай, — мгновение Армин молчит, а затем смеётся. — Неужели там всё настолько плохо? Жан деланно серьёзно и строго смотрит на помощника машиниста сверху-вниз, силясь не засмеяться в ответ. Бережно обрабатывая ссадину, он невольно рассматривает едва заметные веснушки на щеках Армина Арлерта, маленький шрам под его бровью и подпаленные ресницы. Тот сидит, молча терпит жжение спирта, лишь изредка едва заметно хмурится. Жан слышит его тихое дыхание и сам, того не замечая, перестаёт дышать сам. Наконец, шумно набирая в лёгкие воздух, он отстраняется от чужого лица, откашливается. — До свадьбы заживёт. — Спасибо вам, — Армин смотрит на него своими усталыми, добрыми глазами. — Не позавтракаете со мной? Аппетит как по команде возвращается к Жану. Поезд медленно останавливается. Из окна вагона-ресторана виден луг с пасущимися на нём коровами. Среди пожелтевшей травы, с которой, кажется, совсем недавно сошёл снег, бегают крестьянские мальчики с воздушным змеем. Какое-то время Жан и Армин молча наблюдают за их игрой, каждый думая о своём. — Вы, кажется, нетерпеливы. Сразу за оружие… — внезапно заговаривает Кирштайн, но они оба тут же понимают, о чём. — Кажется, я произвёл на вас не совсем правильное впечатление, — улыбается Армин, делая глоток кофе. — Давайте будем считать, что вы тогда достаточно потерпели за меня. — Давайте, — смеётся Жан, но замолкает, спрашивает серьёзно. — Вы бы выстрелили? — В корне неверное впечатление… Умоляю, он, — показывает на пистолет, — даже не заряжен. Да если бы и был, я бы не стал. — Слава богу, — откидываясь на спинку сиденья, выдыхает Жан. — А то, признаться, вы меня изрядно напугали. — Прошу меня простить! — Ничего, я это так… Армин внимательно всматривается в него — Жан видит боковым зрением, но не подаёт виду. — Мне стоит вас поблагодарить. Если бы не вы, чёрт знает, до чего бы это дошло, — замолкает, обдумывая что-то, и продолжает уже тише. — У одного из них нашли пистолет. В отличие от моего, вполне себе заряженный. Жан вздрагивает, опуская нож и вилку, по его спине пробегают мурашки: он и не представлял, во что ввязался. — К счастью, всё позади. Мне жаль, что вам пришлось вмешиваться в это: теперь мне предстоит разбор полётов с бригадой проводников, которые здесь выполняют роль охраны и которые не среагировали должным образом, — поджимает губы Армин — ему явно неприятно это занятие. — Ничего, — растерянно отвечает Жан, но тут же ловит ласковый взгляд помощника машиниста — его разом обдаёт необъяснимым теплом, сердце успокаивается. Воздушный змей наконец взмывает над полем. Весь третий день Жан с остервенением занимается черновиком статьи для газеты, в командировку от которой он и отправился. За окном проносятся оживлённые города, привольные деревеньки, одно бескрайнее поле сменяется другим, и только ясное, голубое небо остаётся неизменным. И на завтрак, и на обед он приходит в вагон-ресторан, просиживает там по два часа, отчаянно надеясь снова встретить Армина Арлерта. Тщетно: в конце концов, помощник машиниста — второе лицо в поезде, наверняка у него полно дел — успокаивает себя Жан. Однако лёгкий укол разочарования он всё-таки ощущает, как бы ни пытался не придавать всему этому — форменному френчу, веснушкам на щеках, подпаленным ресницам, шраму под бровью, тёплому смеху — особого значения. Жан устало отбрасывает карандаш, переводя взгляд на пейзаж за окном. Вечереет. Поезд приближается к суточной остановке в Магдебурге. — Прошу прощения, у вас не найдётся закурить? — на перроне Жан слышит знакомый голос за своей спиной и тут же оборачивается на него. — Во Франции делают превосходные сигареты, у нас таких не достать! Армин улыбается ему, прищурившись и заведя за спину обе руки. — А что может предложить мне славная Германия в обмен на отличное французское курево? — Жан подыгрывает, протягивает тому портсигар и спички. — Что пожелаете! Лично я бы порекомендовал одно неплохое местное заведение и свою компанию. Жан смеётся, не выдерживая: — С радостью прислушаюсь к вашему совету! Тогда не будем терять времени? Кивая, Армин поправляет пальто — он уже в гражданском, — на секунду будто задумывается о чём-то, меняясь в лице, но тут же возвращается к действительности и с лёгкой улыбкой кивает своему новому знакомому на выход из вокзала в город. В небольшой ресторации, куда Армин приводит Жана, царит тёплый полумрак, пахнет можжевельником и пивом, играет задорная музыка, пары танцуют уанстеп и бостон. К ним тут же подбегает приветливая полная официантка, Жан кивает Армину, мол, доверяюсь вашему вкусу, — тот заказывает шнапс. Они садятся за столик в самом углу, где тише. — Разрешите нескромно поинтересоваться? Арлерт заинтересованно смотрит на собеседника, кивает. — Вы так молоды, а уже — помощник машиниста… это выдающийся случай. — Мне двадцать три, думаю, мы с вами ровесники, — улыбается Армин. — Во многом мне просто повезло: один очень опытный машинист заприметил меня ещё тогда, когда я был кочегаром, он очень помог мне тогда. Теперь мы с ним что-то вроде напарников? Словом, все поезда дальнего следования ведём вместе. Пока Армин рассказывает, Жан неотрывно смотрит на него, скользя взглядом по скулам, ловя отражения ламп в голубых глазах, глядя на мягкую улыбку. Тот замолкает — Кирштайн тут же отводит взгляд. — За вашу службу! — поднимает рюмку. — Впрочем, мне кажется, вы недооцениваете себя. Всё-таки за такой короткий срок выучиться на машиниста — это заслуживает уважения. Армин никогда от него взгляда не отводит, всегда смотрит прямо — Жан это уже давно заметил. — Что ж, благодарю! В таком случае позвольте узнать поближе и вас: о чём вы пишите здесь, в Германии? Смеясь, Жан качает головой: — Я не шпион, не беспокойтесь! В Пиллау буду писать о порте, немецком судоходстве, Кёнигсбергском канале… Банальность, но что поделать — редакция есть редакция. А пока, в пути занимаюсь своими, личными очерками. Ничего примечательного, честное слово. — Неужели не почитаете мне? — вскидывает брови Армин. — Говорю же, в них нет ничего особенного! — Жан откидывается на спинку стула, наконец находя в себе силы и смелость встретиться со взглядом ясных глаз напротив. Они молча смотрят друг на друга в упор, будто ожидая, кто первым сдастся, кто первым опустит оружие в этом поединке. Отводит взгляд первым вдруг Армин, но отчего-то чувствуется: победа его. Отчего-то, впрочем, ему Жан не против проиграть. — Тогда за ваше благословение: вашу бумагу и ваше перо! — произносит, улыбаясь, Армин, и они пьют. — И встретились же мы с вами: два человека, которые, по мнению друг друга, себя и свои труды страшно недооценивают и ни в какую не готовы поверить в обратное… Подпирая щёку ладонью, Кирштайн улыбается. И не поспоришь. — Знаете, как у Уитмена… — Армин смотрит на него, кажется, как-то особенно пронзительно. — «Среди множества мужчин и женщин Я замечаю кого-то, кто выбирает меня по тайным божественным признакам, Для кого никто — ни родители, ни жена, ни муж, ни брат, ни ребёнок — не ближе, чем я, Кто не ошибается на мой счет. О друг, равный мне во всем, Я знал, что ты узнаешь меня по знакам неотчетливым для других, И когда я встречу тебя, я отличу тебя сразу по тем же знакам.» Между ними повисает молчание, длящееся, кажется, нестерпимую вечность. Люди вокруг, их смех и разговоры, уанстеп и бостон, звон посуды и скрип входной двери — шум, который в секунду теряет вский смысл. Кажется, они оба уже порядочно пьяны — Жан предпочитает думать так. Всё вокруг немного плывёт, как в тумане. Выйти подышать? — с радостью. Они делят счёт пополам и выходят на воздух. Конец марта: темнеет уже не так быстро, но на улице свежо, должно быть, почти прохладно. Им хорошо и просто вдвоём так, как будто они знают друг друга всю жизнь; так, что и говорить не надо: они понимают молчание друг друга. Идут плечом к плечу по узким, петляющим улочкам Магдебурга — куда? чёрт знает. Друг к другу у них лишь остался один вопрос. — Будете? — Жан протягивает портсигар. Здесь ни единого фонаря: они стоят в тени кирхи. Кивая, Армин достаёт одну сигарету, зажимает её в зубах и привычно хлопает ладонями по карманам пальто — разочарованно выдыхает: спичками он так и не разжился. Смотрит вопросительно снизу-вверх в глаза Жана — тот понимает. Жан осторожно наклоняется, кладёт на плечо Армина ладонь, склоняется прямо к его лицу и прикуривает одновременно две сигареты: чужую и свою. Едкий дым — один на двоих. На мгновение они замирают так. Всё, что есть в этом полумраке, — два крошечных огонька тлеющих сигарет. Несмотря ни на что, Жан видит Армина хорошо, наконец-то смотрит ему прямо в глаза, не отводит взгляда. Ветер колышет яблоневый сад при церкви. И снова полная тишина. Армин Арлерт легко делает шаг к нему — бережно Жан ловит его холодную ладонь своей. Пауза: они с нерешительностью смотрят друг на друга. Секунда — и они осторожно целуют друг друга. Без страха, без сомнений, без сожалений — эта близость им обоим кажется самым правильным, самым закономерным событием в их жизни. Ответ был найден. Утро четвёртого дня начинается в крошечной гостиничной комнате: Жан просыпается от щелчка закрывающегося окна. В помещении прохладно и стоит полупрозрачная сизая дымка, лучи едва греющего солнца падают на смятое одеяло. — Доброго утра, — Армин в расстёгнутой рубашке, куривший в форточку, кажется, замёрз, он садится на краешек кровати и задумчиво, нежно смотрит не столько на самого Жана, сколько куда-то сквозь него. — И вам, — Кирштайн мягко ловит его холодные пальцы, сжимающие фильтр, и затягивается от той же сигареты, непреднамеренно целуя внутреннюю сторону ладони. Армин ложится рядом. Их мир сжимается до этой дешёвой комнаты: до этих трещин, расползающихся по штукатурке потолка, жёлтых обоев, отклеивающихся кое-где, скрипящей от малейшего движения кровати, французских наручных часов, едва слышно тикающих на тумбочке. Жану спокойно, для него в эту секунду не существует больше ничего — он сам выбрал эту долгожданную немую пустоту в голове. Он поворачивает голову, скользит взглядом по профилю лежащего рядом Армина, стараясь навсегда запомнить веснушки, подпаленные ресницы, шрам под бровью, едва заметную горбинку на носу. Его веки закрыты, немного дрожат. — Сколько времени? Жан тянется к своим часам: — Восемь. Без особого энтузиазма, Армин медленно открывает глаза, смотрит на Жана, упирающегося локтем о подушку. — Пора… — то ли спрашивает, то ли печально утверждает он. Садится — Жан медлит немного и невесомо, почти нерешительно целует Армина в плечо. Тот кладёт руку ему на голову, зарывается пальцами в волосах — Кирштайн утыкается ему в изгиб шеи. Несколько секунд они молча сидят так. Им не хочется говорить — они и без этого друг друга поняли. До самой ночи они больше не встречаются: Армин — ведёт поезд, Жан — пишет. За окнами вагонов мелькают постепенно пустеющие, сереющие пейзажи — они понемногу приближаются к северу, — но несмотря ни на что, Кирштайну как-то необъяснимо тепло и радостно. Он старается отгонять мысли о том, что они будут делать после прибытия в Пиллау, что будут делать, когда начнётся война… о последнем думать особенно тяжело, и в том, что война всё-таки будет, сомнений уже практически ни у кого не остаётся. Впрочем, сейчас он в тёплом, почти уютном вагоне, его карандаш легко скользит по бумаге, и ощущает он нечто забытое за несколько лет работы в газете — вдохновение. Сейчас для него существует только это, и он, наверное, почти счастлив. Ночью поезд делает очередную долгую остановку. Жан спускается на перрон, ищет глазами Армина: знает наверняка, что он здесь, тоже ждёт. Маленькую, сгорбленную фигуру на лавочке, едва освещаемую фонарём, Кирштайн беспокойно замечает издалека. От осторожного прикосновения к плечу Армин чуть вздрагивает, смотрит на Жана тоскливыми, тёмными глазами, резко встаёт, швыряет на брусчатку газету и порывисто, крепко обнимает Кирштайна. — Жан, пожалуйста, пойдёмте жить, пойдёмте жить, как будто завтра мир кончится! — шепчет горячо, сбивчиво, лихорадочно. — Пожалуйста, давайте почувствуем что-то, чего больше никогда не ощутим и что никогда не забудем, давайте сделаем величайшую глупость и будем мудрейшими людьми на свете. Пожалуйста, давайте вместе навсегда запомним мир перед его крушением! Кирштайн прижимает Армина к себе — беззащитного, с распахнутой душой, — тот едва ощутимо дрожит у него в руках, как маленькая птица. Жан бережно гладит его по волосам, краем глаза смотрит на газету: на первой полосе новости с Балкан — всё понимает, хмурится. — Не бойтесь, пожалуйста, не бойтесь, этого не случится, — шепчет Жан, сам себе не веря. Армин поднимает голову, смотрит ему в глаза — не верит тоже, но всё равно улыбается — благодарит, мягко целует, будто бы говоря «забудем». Они набредают на первую весеннюю ярмарку, мерцающую цветными лампочками, пахнущую печёными яблоками и звенящую весёлым уличным оркестриком. Чтобы не потерять друг друга, Жан кладёт своему спутнику руку на плечо, чуть сжимая ладонь, и они оба едва заметно улыбаются. Пока Арлерт, активно жестикулируя, увлечённо рассказывает о своём первом рейсе, толпой их сносит к палатке тира, и уже через минуту в руках Жана (поспорившего с Армином на бутылку вина, что закроет семь мишеней) оказывается винтовка. Толпа поддерживающе свистит, тир окружают прохожие и зеваки, которым охота поглядеть. Раздаётся десять последовательных выстрелов — восемь мишеней падают — люди вокруг аплодируют, а хозяин тира не без досады предлагает победителю выбрать приз. Держа в руках бутылку (дешёвого, очевидно) вина, Жан оборачивается и победоносно смотрит на Армина. — Я покорён, — тот хлопает и, хитро прищурившись, смеётся. — Прошу, — Жан, несмотря на свою победу, всё равно протягивает вино Армину, и они, лавируя среди прохожих, потихоньку покидают шумную, весёлую ярмарку. Каждый по очереди отпивает прямо из горла, они курят одну сигарету на двоих, идут по пустынной улице. Откуда-то издалека до них доносится шум города: машины, разговоры, шаги, музыка, — но это где-то совсем не здесь, не с ними, не про них. Они чувствуют себя мальчишками, прогулявшими урок латыни. Ныкаются по переулочкам, углам, прячутся за пожелтевшими зелёными изгородями и сами не знают от кого — смеются и целуются. Их выносит на задний двор какой-то ресторации: там играет громкая, быстрая музыка, но до них долетает лишь её слабый отголосок. Впрочем, этого вполне достаточно. — Вы танцуете? — Только вальс. — Тогда подождём вальс. Они снова изрядно пьяны. Жан облокачивается спиной о холодную чёрную кирпичную стену. Между ним и Армином повисает молчание, которое впервые за всё время хочется как-то заполнить. «Что мы будем делать дальше?» — Жан хочет спросить, но он чувствует: нельзя. Не нужно. Их взаимоотношения — это не то, что должно быть названо, не то, что может быть названо. Да и никакого «дальше» нет. Из тяжёлых мыслей Жана вырывает голос Армина: тот с улыбкой стоит, чуть склонившись и заведя одну руку за спину, протягивает ему ладонь: — Разрешите пригласить вас на танец? Жан принимает предложение. Их освещает один только квадрат тёплого света, пробивающегося из окна ресторана — они оставляют весь мир там, где-то настолько далеко, что он перестает быть правдой. Тихий, ритмичный вальс, рука в руке и редкие звёзды на небосклоне — это то, что не имеет названия, но кажется им самым правильным в этом сходящем с ума мире. На пятый день они снова просыпаются в одной постели, снова почти не разговаривают с утра, только курят одну сигарету на двоих и держатся за руки. Заметно холодает, но Армин всё равно упрямо распахивает окно, садится на подоконник в расстёгнутой рубашке, задумывается. Жан смотрит на него и печально улыбается чему-то своему. Вдруг какое-то маленькое, чёрное, шумное пятнышко ветром влетает в окно — городская ласточка бьётся крылышками в помещении, загнанная в клетку. — Вы суеверны? — интересуется Жан, задумчиво смотря на птицу, забившуюся на шкаф. — В любом случае ласточке мне хочется верить больше, чем утренним газетам, — пожимает плечами Армин, застёгивая рубашку. — Нужно помочь бедняге выбраться. Они выпускают птицу на волю: та вспархивает из свёрнутого пиджака Жана, за мгновение взмывает в чистое, голубое небо и навсегда теряется в нём. Армин мягко улыбается, смотря ей вслед, шумно вздыхает полной грудью и говорит: — Знаете, мне всё-таки кажется, что ласточка — это не смерть. Что угодно, но не она. Кто угодно, но не ласточка. — Когда-то, я был ещё ребёнком, под крышей дачи, которую мы снимали на лето, ласточки свили своё гнездо, — улыбается воспоминаниям Жан. — Славные птицы. Вы правы. — Скорее бы снова лето, — потягиваясь, произносит с улыбкой Армин и отходит от окна. — Надеюсь, будет тёплое. Хочу в августе отпуск взять. В эту секунду он кажется Жану каким-то совсем иным. Может, потому что Армин Арлерт всегда живёт здесь и сейчас: просто о будущем ему думать тяжело и страшно. Может, потому что Жан чувствует: этим августом его уже не будет в жизни Армина Арлерта. Как и через пару дней. Впрочем, то будет только через пару дней, а сейчас Жан учится у Армина одному: изо всех сил жить прямо сейчас, без оглядки на прошлое и без ужаса будущего. Днём поезд делает короткую остановку. Жан прислоняется к колонне перрона и терпеливо наблюдает за тем, как Армин занимается проверкой исправности механизмов тормозной системы. Рядом с ним — ещё трое из поездной бригады. — Извините, что заставил ждать, — спустя четверть часа помощник машиниста освобождается. — Ничего, я понимаю… и так украл вас у целого паровоза, спасибо богу, что не сошёл с рельс или случайно не свернул в Австро-Венгрию! Армин отмахивается от него и тепло, как-то уже совсем по-родному смеётся. — У вас вот здесь… — Жан указывает пальцем на свою скулу, а потом вздыхает, берёт платок и вытирает чёрный развод с лица помощника машиниста, — мазут. — Спасибо, — Армин смотрит на него нежно и вдруг немного грустно. — Хотите немного пройтись? — С радостью. У их ног среди прошлогодней жухлой травы уже проглядывают молодые, хрупкие травинки и хрустальные цветочки. Из-за облаков на землю боязно выглядывают солнечные лучи, чуть прикасаясь к влажной, чёрной земле, к черепичным крышам невысоких домиков на самом краю города. Воздух, кажется, пропитан чем-то новым, свежим, живым. С ветки юной осины вдруг, дружно зачирикав, срывается целая стайка маленьких птичек. С дрогнувшего деревца падают на землю, блестят на свету капли недавно прошедшего дождя. Армин смотрит на птиц чистыми глазами, провожает взглядом. Окончательно выходит солнце. Они шагают легко, свободно, но печально знают: им никогда не ходить в ногу. На шестой день поезд утром прибывает в Пиллау. Вновь перрон: здесь он не такой, как в Мюнхене, здесь тише и пахнет морем, но здесь Жану отчего-то в сотню раз тяжелее. Радость-предвкушение-ожидание-опустошение-отчаяние — должно быть как обычно, казалось бы. Он стоит среди дыма и суетливой толпы и не знает, куда ему деть себя. — Жан! — из людской массы доносится почти отчаянный оклик. Он тут же поворачивается на него, как на спасение. — Жан! Я так боялся, что потеряю вас! Армин ловит его за локоть, крепко сжимает, будто боясь действительно потерять уже сейчас. — А я — вас, — у Жана в горле вдруг что-то сжимается. — Мне нужно привести поезд в порядок, это займёт часа три, не ждите меня, но, ради бога, скажите, где вас найти? — Армин говорит сбивчиво, тяжело дыша, и, что совсем не свойственно ему, не смотрит Жану в глаза. — Встретимся сегодня в пять вечера у ратуши? — Жан ловит его руку, старается ободряюще улыбнуться. — В каждом городе ведь есть ратуша, правда? — Да, конечно… — Армин, зажмуриваясь, кивает и, наконец, собравшись с силами, смотрит Жану в глаза, улыбаясь. — До встречи. — До встречи! Помощник машиниста, помедлив секунду, убегает к поезду и бригаде — журналист ступает прочь с вокзала, сжимая ручку чемодана в ладони. До пяти вечера Жан только и делает, что ходит из угла в угол по гостиничной комнате, курит и смотрит на часы через каждые двадцать минут. Наконец, не выдерживает и хлопает дверью, уходя в город. У ратуши он почти полчаса, нервно постукивая пальцами, внимательно вглядывается в каждого человека в толпе на центральной площади, будто боясь упустить, забыть, потерять. Вдруг — до боли и слёз знакомая фигура: он тоже постоянно оборачивается, выискивает среди тысячи людей одного. Они замечают друг друга одновременно, бросаются навстречу и обнимают друг друга так крепко, будто не виделись сотню лет. Будто больше никогда не увидятся. Они проходят по влажной блестящей брусчатке, в которой отражаются жёлтые облака. Говорят мало, не курят, думает каждый о чём-то своём. — Знаете, я всегда мечтал путешествовать по океану, — произносит Армин, когда они оказываются на морской набережной. — С кораблями не сложилось, но поезда, знаете, тоже прекрасны. — Да, это точно. — задумывается Жан, опираясь локтями о невысокое ограждение. — На самом деле, я никогда не любил поезда, вокзалы, вот это всё, но в этот раз что-то такое… знаете, у вас из-под колёс поезда будто льётся музыка. Нестройная, но самая живая, которую я когда-либо слышал. Не говорите ничего, умоляю! Конечно, это наверняка скрип тормозов, стук рельс, ещё что-то, но это всё для вас, для механиков, а я… почти поэт. Я забыл, что такое вдохновение. А за последние несколько дней я пережил то, чего, оказывается, и не чувствовал никогда. На мгновение Жан замолкает, а Армин продолжает смотреть на него блестящими, широко распахнутыми глазами. — Я начал жить. Благодаря вам, наверное. Поэтому это… — Жан достал небольшую тетрадь в твёрдой обложке, — по праву должно быть у вас. Примите, пожалуйста, этот маленький подарок — мою главную ценность, которая не принадлежит мне. — Жан, вы невероятны, — держа в руках рукопись, Армин крепко, порывисто обнимает его, — простите, мне нечего оставить для вас… — Вы уже подарили мне самое ценное на свете — ощущение жизни, — Жан улыбается ему, мягко прикасаясь своими губами к чужим. Вдруг наверху раздаётся странный, многоголосый гул, заполняющий собою весь воздух вокруг, и набережную постепенно накрывает тяжёлой тенью. Деревья вокруг тревожно шумят, птицы срываются с веток ввысь. Жан и Армин поднимают взгляды: огромный военный дирижабль совсем низко, медленно проплывает в сторону моря под облаками, в лучах тёплого закатного солнца. Почти неземная, потусторонняя его фигура, чуть блестящая на свету, — суд над всем человечеством. Они неотрывно, замерев, смотрят на цеппелин. — Вот и всё. Всё подходит к концу: они держатся за руки на берегу Балтийского моря, а мир вокруг готовится потерпеть самое страшное крушение.