это не моя тоска собачья

Никто никогда не жалел этого достопочтенного. Даже того сопливого Мо Жаня, ну, когда совсем ещё маленького, кто-то наверное брал на колени и ещё по голове гладил, и обнимал, а потом Мо Жаня угощали пельмешками, самыми вкусными на свете, ну и вообще — жалели, говорили утешающие слова и что Мо Жань тоже хороший, не самый лучший, но ничего, жить можно, а теперь? А теперь приходилось наступать на бессмертных, чтобы эти хуевы бессмертные боялись этого достопочтенного и не думали слишком много про восстания и прочий мятеж. А они в ответ пищали из-под сапога, как сильно уважают, почитают, превозносят и достопочтят, но вот ни разу ни одна скотина не сказала что-то вроде: «Какой же у нас хороший император, как же ему тяжко приходится, ай-яй-ай». И не погладила этого достопочтенного по голове, и не угостила, и не похвалила за старания, и не... Учитель этого достопочтенного был, пожалуй, последним в очереди из тех, к кому стоило обращаться за подобными речами или заботливой ладонью на императорском тяжелом затылке. Тасянь-Цзюнь это прекрасно понимал и не обращался, вернее — обращался, но про другое, про хер в обиженном и кровянисто-разбитом учительском рту или про то, как у милого сердцу (и остальным органам этой глупой псины) учителя от собачье-ученической любви глухо трещали рёбра. Тасянь-Цзюнь давно вырос и больше не нуждался в жалких подачках! Он был императором, ебаный заклинательский свет и рот тоже ебаный! Он... Очень болели глаза. Как будто в них кто-то изобретательный щедро плеснул уксуса или от души насыпал сухого риса. У наступающего на бессмертных императора болели глаза, и что-то очень громоздкое ворочалось в груди, похожее на огромного дракона с непробиваемой толстой шкурой, длинным хвостом и когтистыми лапами. Дракон царапал ему горло и желудок, а ещё топтался и высоко задирал меленькую голову на длинной-длинной шее, и эта голова упиралась Тасянь-Цзюню под корень языка, совершенно лишая возможности говорить по-человечески. По-императорски, ну, или как взрослый человек, как тот, кто вырос, и кому больше не нужно, ничего не нужно, Чу Ваньнин не смотрел на него — никогда, и сейчас тоже, и не разговаривал (теперь — неделями не разговаривал, как будто ему нечего было сказать самому императору и бывшему ученику), и это было привычно, так, как всегда, и ничего, блядь, нового. Этот достопочтенный был изобретателен в способах. Чтобы заставить его смотреть, говорить, просить, умолять, стоять на коленях, бессильно и обреченно разводить эти самые колени, шипеть и царапать ногтями этому достопочтенному плечи на особенно грубых толчках, есть блядскую кашу или надевать черный шёлк, но сегодня этому достопочтенному было так... никто и никогда. Тасянь-Цзюнь втянул носом воздух — получилось громко и неожиданно даже для него самого, отчаянно как-то и глупо, с захлёбывающимся присвистом (в носу вдруг сделалось горячо и жарко, а ещё мокро — как от крови, но это была не кровь, но болело, заболело же, почему не кровь?). Чу Ваньнин не обернулся, но его голос прозвучал... странно: — Почему ты плачешь? Этого достопочтенного ударило как Тяньвэнью по голове. Он не плакал! Что ещё за инсину… инсена… наветы! Он больше не сопляк, на коленях умоляющий единственного в мире Учителя помочь, спасти, посмотреть, согреть, пожалеть и утешить. Он не плакал, его просто никто никогда не жалел, вот и все, разве это повод для огорчения или вот этого больного в носу, в глазах, в сердце? — Этот достопочтенный, — сказал этот достопочтенный и замолчал, потому что из груди у него поднялся жалкий, утробный всхлип, — этот... — Ты пьян? — Чу Ваньнин не поворачивался. У него были очень прямые плечи, очень острые лопатки, очень тонкая напряжённая шея, очень холодный голос, он совсем не любил Мо Жаня, ни капельки, никогда, никогда не пожалел бы, не погладил по голове и не сказал, что Мо Жань хороший, хорошая псина, верная псина, хороший ученик, верный ученик, хороший император и любовник тоже не самый плохой. Этот достопочтенный сел на пол и махнул рукой. Потом, вяло догадавшись, что этот достопочтенный учитель его не видит, сказал: — Лучше бы был, — и закрыл глаза. Они болели, и болело все-все в груди, как будто дракон внутри тоже заболел чем-то неизлечимым и страшным, безнадежно, кто-то украл у него драгоценную чешуйку или обманул по-другому, обидел, щелкнул по носу и вырвал сердце. Он больше не был драконом, а превратился в шелудивого пса, которого пинали, в которого швыряли камнями и на которого выплескивали помои. Этот достопочтенный пёс обнял себя сам — за колени, зарываясь между ними мокрым и холодным носом. От того, как сильно ему хотелось подлезть макушкой под узкую, чужую, холодную ладонь, этому достопочтенному было трудно дышать и дальше быть таким достопочтенным, наступающим на бессмертных. И, разумеется, он не мог позволить себе… настолько низко пасть, чтобы заскулить или упасть на спину, задирая лапы и подставляя брюхо. Этот достопочтенный и не позволил, но прикосновение к волосам все равно застало его врасплох. Куда девалось вечное сторожкое предчувствие и ощущение угрозы, нападения, чужого запаха, чужих шагов за спиной, чужих недоброжелательных (ха, да все они ненавидели этого достопочтенного!) мыслей? Неужели эта псина окончательно потеряла рассудок и позволила кому-то провести ладонью так близко к горлу? — Твои… волосы, — сказал этот кто-то голосом Чу Ваньнина, — они… грязные. Этот достопочтенный не спятил. Вовсе нет. Ничего не изменилось — хуев сиятельный старейшина Юйхэн по-прежнему считал его дурной тварью, шерсть которой никогда не отмыть дочиста. — Что, боишься, я испачкаю постель, а, Чу Фэй? Или поставлю лапы на твои белые одежды? — этот достопочтенный попытался сбросить чужую ладонь. Честное достопочтенное — попытался, даже лопатками тяжело дернул и плечами тоже, но у него нихуяшеньки не получилось. Ох, блядь, ну конечно же — грязная псина запачкает чистую постель. Чистую одежду, чужую слишком белую кожу, чужой слишком добродетельный и холодный нрав, ага… — Прекрати… — чужой голос почему-то оборвался у него за спиной, немного совсем, ненадолго, но вздрогнул так же, как вздрогнули императорские (не собачьи, нет) уши, — помолчи, Мо… Вэйюй. Теперь-то уж точно нельзя было продолжать… спускать. Это вот все — слишком дерзкие речи, слишком явное пренебрежение блядскими титулами и заслугами этого достопочтенного, слишком непочтительные прикосновения! Прикосновения, кстати, стали ощутимее — чужие пальцы впутались между прядями и острожно потянули в стороны. Волосы этого достопочтенного — да, с ними было что-то не так. Они болели при попытке закинуть эту тяжесть поудобнее за спину или просто прикоснуться, они были жесткими и цеплялись за одежду, и этот достопочтенный на ходу неловко и сильно тряс головой, словно пёс, который пытается избавиться от прицепившегося к уху репейника. Но это не помогало, совсем, и до Тасянь-Цзюня доходило до смешного долго: грязь. И, может, немного спекшейся крови, ерунда, после недавнего военного похода — в конце концов, это кровь его врагов, вовсе не… — Этот достопочтенный в порядке, — только теперь он не мог встать. Не мог перехватить чужие запястья и сжать их, оставляя на слишком белой коже грязные следы ссадин, не мог засмеяться и толкнуть Чу Фэй лопатками на слишком чистую постель или на не слишком чистый пол, все равно. Возможно, ему и правда стоило навестить купальни, позвать слуг, любая и любой были бы рады услужить своему Императору… Любая и любой, но не хуев старейшина Юйхэн, нет, конечно же! Это слово «грязные» («дурной нрав, грязный, невоспитанный, не подлежит исправлению») задевают всю ту же дурацкую струну, туго натянутую между рёбрами этого достопочтенного пса, кажется, что от неё не избавишься, не порвёшь и провозгласив себя «наступающим на бессмертных». Она болит, это место внутри привязчиво и неустанно ноет, жжется, этому ученику всегда было недостаточно, всегда хотелось чуть больше, чем жестокое золото плети или холодное, равнодушное «дурной нрав... не поддаётся исправлению». Увидеть на чужом красивом и строгом лице улыбку, втайне мечтать о ласковых пальцах, в жесте похвалы и одобрения сжавших плечо... Этот достопочтенный был таким глупым щенком! Очевидно, что этот человек сделан из дерева и совсем ни на что не способен, спустя столько лет его даже к постельным утехам каждый раз приходится принуждать как праведного девственника. Тасянь-Цзюнь засмеялся, но веселья в этом смехе оказалось ещё меньше, чем один там ученик Мо давным-давно видел одобрения в глазах уважаемого Учителя за всю не слишком продолжительную и счастливую ученическую жизнь. У Тасянь-Цзюня наконец-то появились силы подняться на ноги, перехватить чужое запястье и… потащить чужое легкое тело за собой, совершенно не заботясь о том, успел ли Ваньнин найти обувь или накинуть верхние одежды, в купальне ему все равно не пригодятся эти тряпки. Слуги умудрились наполнить бочку горячей водой и разложить эту слишком сильно благоухающую ароматную хрень так быстро, повинуясь задержавшимся в тяжелом взмахе ресницам этого достопочтенного, что чужое чуть прерывистое дыхание за его спиной не успело окончательно выровняться. Тасянь-Цзюнь отпустил его, как только за последним из слуг бесшумно затворилась дверь, чтобы с наслаждением начать стягивать с себя запылившиеся и пропитавшиеся кровавой, жаркой тяжестью одежды. — Я помогу тебе вымыть… их. Мо… Этот достопочтенный опустил в воду кончики пальцев, и то ли от неровного блеска свечей, то ли еще от чего, ему на мгновение показалось, что она сделалась мутной. Ржаво-коричневой с тем тревожным и недвусмысленным красным оттенком, какой только ерунды не привидится, если полмесяца толком не спать... Не есть, не оглядываться по сторонам, не смывать пыль с лица, не чувствовать под собой это ломкое, гордое, выебистое, которое пахнет яблоневым цветом и бессмысленными сожалениями. Наступающего на бессмертных Императора здесь никто не ждал — ну и хуй с ним, с ними, с дорогой императрицей, в чьём лице так болезненно отзывались давным-давно зарытые слоем могильной земли черты, с угодливыми улыбками и поклонами министров, с армией и... Этот достопочтенный настолько глуп, что все равно каждый раз возвращался. — За полмесяца моего отсутствия ты не успел растерять весь свой скудный энтузиазм, — Тасянь-Цзюнь снова улыбнулся, нелепо задирая подбородок, потому что он привык. В конце концов, ему всю жизнь приходилось выгрызать с боем то, что остальные получали словно бы даром, совершенно не напрягаясь: семью, мясные пирожки, любимых людей рядом, так почему с новым титулом что-то должно было измениться. Тасянь-Цзюнь опустился в воду по плечи, с нескрываемым наслаждением потягиваясь до громкого хруста плечевых суставов. Вода в достаточной степени горяча, а ещё можно наконец-то откинуть голову и дать тяжести волос размокнуть, раствориться в поднимающемся от воды паре. — Ты можешь помочь этому достопочтенному с этими блядскими волосами? — то, что начиналось как вполне себе достойный приказ к концу фразы превратилось во что-то не слишком уверенное и... просящее? Тасянь-Цзюнь понятия не имел, какого хрена, честное достопочтенное, во всем виновата горячая вода и запах яблонь, наверняка это какое-то новое мыло. Тасянь-Цзюнь не видел чужого лица — уж конечно, этот бывший старейшина Юйхэн сейчас вряд ли в большом восторге из-за необходимости прикасаться к испачканной шерсти этого пса. Он точно поджимал губы в незаметную, тонкую линию и хмурился, жалкий, ничтожный, ненавистный, годный разве что быть подстилкой... у его бывшего Учителя тонкие, но очень сильные пальцы. Изящные и красивые, и запястья — тонкие, худые, оба легко умещаются у этого достопочтенного в одной ладони, бессильные, но не перестающие сопротивляться. Тасянь-Цзюнь чуть сильнее запрокинул голову: — Ну же, не заставляй этого достопочтенного ждать. Этот достопочтенный ждал чужого прикосновения — в этом должно быть стыдно признаться, особенно «наступающему на бессмертных», особенно нелюбимому и бывшему ученику, особенно тому, кто привык брать своё силой, вцепляться зубами, подминать, присваивать и метить. Должно — быть, но поднимающийся от воды пар с легким, еле уловимым яблоневым ароматом, а ещё эти пальцы, не «чужие», не чужое, не чужой (вечно голодный зверь внутри довольно и сыто урчит, умиротворенный подобием добровольной ласки), а Чу Ваньнина, Ваньнина, они стряхнули с потяжелевших, намокших прядей этого достопочтенного всякий стыд. Не то чтобы в первый раз, конечно. В неровном, колеблющемся свете пламени или ясным, солнечным днём, на красном шелке измятой постели или сжавшиеся на рукоятке зонта, бессильно и слабо отталкивающие этого достопочтенного или впивающиеся в плечи этого достопочтенного в немой судороге вынужденного удовольствия, эти пальцы нравятся этому достопочтенному. Нет, не так — «нравиться» может грушевое вино или наступать на поверженного врага, чтобы черепные кости брызгали осколками вперемешку с раздавленными мозгами, а от пальцев Чу Фэй ему раскалённо и сыто по жилам прокатывается: «мое». Мой. Не отдам, не отпущу, не позволю уйти. Этот достопочтенный съехал чуть ниже, надежно упираясь коленями в стенки бочки, и ещё сильнее запрокинул голову. Сейчас этой псине очень нужно посмотреть в чужое лицо, поймать чужой взгляд, наверняка такой подчёркнуто непроницаемый и строгий, холодный. Может быть, даже раздражённый. В конце концов, кое-кто из присутствующих здесь всегда ратовал за неукоснительное соблюдение правил приличия, этикета там, хуекета, и этим кое-кем ни разу в жизни не была одна там достопочтенная грязная псина. — Этому достопочтенному пришлось испачкаться, — этот достопочтенный не сдержал себя от дурацкого собачьего движения, притерся затылком к чужим ладоням, — вдохновить войска личным, так сказать, императорским примером... по крайней мере, ту часть войска, у которых нет камней во внутренностях. Иногда этому достопочтенному действительно очень хотелось похвастаться достигнутым уровнем контроля над человеческими пешками. И вообще тем, как этому не самому прилежному ученику удалось освоить и даже усовершенствовать запретную технику человеческих шахмат-марионеток, но весь результат совершенно точно будет заключаться в том, что чужие глаза и губы закаменеют, замерзнут, за... Иногда наблюдать за бессилием бывшего старейшины Юйхэна действительно приятно, но сейчас ему больше по душе чужие осторожные прикосновения и горячая вода. — У тебя неплохо выходит, — Тасянь-Цзюнь даже решился подбодрить свою замечательную наложницу Чу, ох, каким же гневом сверкают капли слез на чужих слипшихся ресницах в ответ на это «наложница Чу», — но ты можешь подойти ближе. Вряд ли мои волосы так уж непоправимо испачкают твои одежды. «Наложница Чу» и её перевёрнутое лицо прямо над этим достопочтенным — нужно ли говорить, что плохо замаскированный приказ «подойти ближе» будет означать, что этот императорский щенок настолько изголодал… Этому достопочтенному не стыдно. Нет вовсе никакого стыда в том, что от горячей воды и ароматного мыльного корня его тянет на глупые нежности! Любимая наложница этого достопочтенного всё ещё — спустя столько лет, ночей, на красном, чёрном и золотом, с напрасно и бессильно сжатыми зубами, кулаками и коленями — всё ещё притворялась Учителем для одного маленького щенка, и Тасянь-Цзюню до колких мурашек под кожей нравилось… Тыкать её носом в настоящее положение дел. Заставлять смотреть на то, как её худое тело податливо раскрывается под напором этого достопочтенного пса, как дрожат её бёдра, как плачет кроваво-белёсыми слезами нутро. Или просто тянуть к себе «свою Чу Фэй» — на императорские колени, не стесняясь почтительных слуг или скудоумных чиновников, милостиво позволяя бывшему старейшине Юйхэну спрятать мучительно пылающее жаром лицо в складках дорогой императорской накидки. Этому достопочтенному показалось, что настал тот самый момент, когда их привычная игра в «догони-поймай-заставь» делает окончательный поворот к финалу длинной животной случки — но его руки, натруженные многими часами сражений и бешеной длинной скачки, слишком расслаблены в этой едва заметно остывающей воде. Его голова одновременно слишком тяжёлая и пустая, мышцы его бёдер сводило едва заметной, слабой судорогой возбуждения, но никогда не спящая похоть отказывалась просыпаться по-настоящему, она дремала, как разомлевший на солнце блохастый пёс. Чужие пальцы скользили в его мокрых и тяжёлых волосах успокаивающе и размеренно, запах мыльного корня оседал в носу и горле, смягчая и утешая растревоженную хрен пойми чем боль… И это было лучше постели. То есть лучше, чем пальцы Чу Фэй на его члене, как бы кощунственно не звучала мысль и предположение, то есть грязные волосы этого достопочтенного становились чистыми, а дракон… — Не дергайся, — чужие ладони предусмотрительно и твёрдо надавили ему на плечи, — Мо Вэйюй, чтобы распутать этот колтун понадобится время… У этого дракона внутри теперь было все время мира — пёс согласно тявкнул и совершенно беззаботно перевернулся на спину, подставляясь свалявшейся колтунами шерстью. Все потом — смятый шёлк простыней, липкие потеки, следы от зубов, обоюдное ненавидящее «мерзкая тварь!», свежая и густая грязь, всё — потом. А сейчас у этого достопочтенного пока не болит, не жжется и не кипит под языком это дурацкое «никто и никогда», этот достопочтенный тот ещё глупый пёс и никчемный дракон, но… так хорошо. Так хорошо.