ласточки летят.

«просто я тупой просто повезло».

вад орет «пиздец» с порога. вад орет — «пошли нахуй!». вад орет — «зачем я предложил у меня». олег только хихикает и курит на пороге дачи умершей бабушки вадика, пока тот таскает бутылки на балкон, снабжая это все матами. олег и сам не знает зачем приперся сюда. сапсан до москвы нынче дорогой, особенно если берёшь в последний день — вадик пишет приезжай мол, хату отрыли, у меня сидим, и олег зачем-то спрашивает сколько скинуться на алко. в сумме выходит — как много денег нужно, чтобы просто нажраться. жалко. только вот он тут. стоит на окраинах москвы, вадик его прям с вокзала встретил, наблюдает, как все остальные подруливают на такси. олег не видел их год или около — как отчислился и перепоступил, так совсем улетел. питер манил его тогда одиночеством. в питере тогда не было «кстати, а слышал про…». в питере вообще никого не было. это олегу и было нужно. оказалось, пара часов на сапсане неплохо разрывают все ниточки прошлой жизни. проходятся канцелярским ножом — и так наплевать. оказалось, даже дышать становится легче, когда удаляешь инсту на вроде неделю, чтобы вышло несколько месяцев, учишься на сраное пограничное дело вместо юрфака и гуляешь по дворам-колодцам. потом правда вадик пишет, — ебать братка ты че сторчался — шура объявляется — я тут на выходных проездом буду, словимся? — и как-то снова можно вернуться в интернетную жизнь. первое время иконка чужого просмотра дергает. потом и она пропадает. и так хорошо сразу. так хочется крикнуть — я, блять, свободен! а потом — я просто в дерьме. олег хватает вадика за рукав в мельтешении кухни — ты че не сказал, что он будет? вадик только руками разводит. типа да ты же уже все с ним, отболело, пацанские цитатки не постишь, дом все равно большой, а он с телкой своей. олег привычно морщится на «телка» и на гиблую фантазию вадика. ему что так сложно представить хоть на секунду, что это его лучшая подруга? они же вон даже на вид «мы с тамарой ходим парой» — она в белом брючном, он в чёрном, контраст на контрасте и им погоняют. они… олег за год ничерта о них больше не знает. все выветрилось, выскоблилось, зашилось белыми нитками, а теперь вот — разводы кровавым по роже. фантомно отжали телефон в подворотне. рефлексом схватить первое попавшееся пиво и свалить покурить. на-пле-вать. мельком разве что инсту посмотреть — ну да, как обычно красивые фотографии. типичный профиль белого цисгендерного не-натурала, можно хоть бинго клепать. олег в холоде морозится полчаса или больше — в итоге пиво не допивает и ставит на подоконник вместо пепельницы. ещё бы тут кто-то пошёл на улицу курить, господи, так хоть пусть бычки по периметру окон не разбрасывают, а то вадик с утра их жрать заставит вместо салатов. — и почему все наши разговоры всегда сводятся к говну и бывшим? — задумчиво тянет вадик, зацепившись с олегом на кухне после третьего пива. олега эта его способность всегда поражала — в пьяном виде речь такая культурно-причесанная, что аж тошно. у олега только глотаются слова и «блять» вместо вводного и междометий. тошнит. — бля, да самая важная тема — посрать в унике, — олег сминает пустую банку и достаёт из холодильника новую. — о нет, меня сейчас вырвет, — вадик отмахивается лениво. — может про бывших? — нахуй иди. смеётся, мразь такая. смешно ему. олегу только совсем не смешно. заткнись заткнись заткнись. хватит напоминать. и так достаточно. достаточно до того, что в каждой комнате встречаются взглядами между «у меня новая татуха» и «вырубите этот заунывный реп». а ещё между «ого, серега!» от пары общих знакомых. его впервые по имени называет кто-то в стенах дома — олега прошибает не по-детски. взгляд сам утыкается в пол. сраные школьные гляделки на уровне неловких подкатов, черт. олег чувствует себя в нулевой точке и все больше жалеет что приехал, что согласился, что это все блять было когда-то. ещё и скатилось так нелепо на резкое «пошёл ты» и удаление чата для двоих. так и не восстановили. олег со злости сорвался напиваться, а потом даже не написал, было как-то неловко. неуместно что ли после всех этих кругов ада с бьющейся посудой и вещами, выкинутыми в коридор общаги, писать типа «прости, давай снова». да и что снова? снова помиримся-переспим-переживем счастливо неделю-расстанемся из-за немытой кружки? снова вадик будет ржать «пиздец у вас, а можно без убийств», а марго говорить «это уже совсем дохлый номер, мне тебе ещё и расклад на таро сделать, чтобы наверняка»? глупо. все им сказали — глупо. и вы глупые. и ситуация. и ничего у вас не получится. а теперь вот «блять, как же ты жил этот год», когда случайно передают друг другу зажигалку на балконе. — потом мне марго опять сказала, что я идиот, я конечно все понял, но поступил как следует моему тупому чутью, — серёжа затягивается между вольным пересказом какой-то истории из общаги, — зря. олег тихо смеётся. в тишине подмечает как тлеют две сигареты. а потом само вылезает: — прости. серёжа поднимает глаза. у него волосы теперь до плеч, а сигарету все так же аристократично, до выверенного точно между пальцами. олег задыхается — пожалуйста, пусть не поймёт. черт бы его, понимает. — и ты меня. я только потом понял, что виноват почти во всем, а тогда казалось — ты главный мудак. надеюсь, ты не злишься? — не, зато хоть переехал. у олега взгляд немного мутит, все равно замечает — докурил уже как пару минут, мог бы уйти, только стоит, неловко повернувшись. ждёт чего-то, и на секунду хочется верить, что его, олега. снова, как тогда, как обычно. — я, кстати, до сих пор с игрушкой твоей сплю, тупая привычка, — «а мог бы со мной». олег почти тянется его обнять, когда вадик влетает с ноги на балкон. быстро кидает оценочный взгляд на ситуацию, ухмыляется едко, но переключается сразу. — не хочу прерывать, но там наш главный проблядун приехал, встретить не пойдёшь? и — конечно пойдёт. и — вот по нему соскучился больше всего. и — договорим позже? серёжа улыбается еле заметно — договорим? шурик налетает на него с объятиями, едва сняв куртку — вот она, крепкая мужская, без всякого гейства. шурик по определению странный, конченый даже в глазах окружающих — только с кем ещё можно так душевно поговорить в любом настроении. шурик кидает олегу мемы с котятами, — прости, бро, тебе собачки нравятся, но какие коты!!! — пьёт, если подвернётся повод, и долго говорит на кухне ночью с одной сигаретой на двоих в оконченной пачке. и если возможность написать человеку в пять утра хоть «я так счастлив», хоть «вот бы сдохнуть» не определение дружбы, то для олега ее и вовсе не существует. с вадиком не так. с вадиком кореша, с вадиком можно пьяным лететь в тачке по посёлку, и если так, то кореша до гроба. олег думает иногда — не уедь он, гроб был бы скорым. — все, пойдём покурим, расскажешь как живёшь, — шурик под руку тащит на балкон, по пути вытаскивая свой яблочный чапман. олег мельком замечает напряженный взгляд в его сторону и руку, тянущуюся поправить волосы. улыбается, спотыкаясь на ступеньках — всё-таки остаётся привычка ненавидеть шуру за каждое его близкое появление рядом. в мозгу загорается «а вдруг…?». потом — «да бля». какие ему «а вдруг». откуда этому взяться. шурик как обычно затирает за жизнь, проводит пару воспитательных лекций, что олег себя так натурально убьёт, расспрашивает про новый уник, в общем стандартный список тем для перекура. олег один раз поворачивается в сторону кухни — решает не смотреть больше. там серёжа как-то грустно вздыхает, пока марго, усевшись на стол, доказывает ему, видимо, нерушимую истину. для полной уверенности в своей правоте не хватает ее коронного «мне тебе что на таро разложить?». олег знает — она это точно сказала. — я типа договорить, — он закрывает дверь в комнату, чуть не упав в темноте. олег садится с трудом. после шурика снова круговорот бессмысленной пьянки — то в одной комнате, то в другой, то би два под гитару, то вадик под общий хохот тверкает под инстасамку. выматывает, если совсем уж короче. олег иногда выцепляет — вот он с бокалом водка-кола сидит и смеётся со всеми, вот танцует с марго под дерьмо из колонок, вот еле заметно косит взгляд на него, на олега. бьет по голове. ещё и шурик со своим «братан, оставь, это же прошлое» до сих пор в мыслях. поэтому уйти. в свою личную комнату в вадиковском притоне, чтобы не думать, а ещё лучше — лечь спать. на часах около четырёх — совсем уж сдувается. так и помереть не долго. да и плевать. только б не видеть его. а тут и он сам пришёл. — на чем мы остановились? — да я тоже не помню, — серёжа коротко смеётся, опустив голову. он успел проебать где-то пиджак, неплохо нажраться и усесться на край кровати, притянув колено к груди. последнее — в самое сердце. — просто что мы тогда так и не поговорили нормально. — ага. ты на таблах все ещё? — не, отменили. забавно, думаю иногда, как мало тебе нужно было подождать, чтобы я разобрался в своей голове. — че, прям полностью? — разберись тогда, пожалуйста, с моей, я уже ничего не понимаю, тут моей головы возможно и нет. — частично — и то хорошо. олег в тишине смотрит на него — красивый, и говорит раньше, чем успевает подумать. — да садись нормально, че как не родной, — и двигается, освобождая половину кровати. серёжа даже не мешкается — просто придвигается ближе, и все. дальше беспросветный туман. олег всего лишь почти падает обратно в лежачее, смеяться с какой-то тупой шутки, серёжа всего лишь ложится рядом. как в замедленной съемке по привычке что ли убрать ему прядь волос за ухо. и пиздец. от поцелуя тепло и жжёт что-то под рёбрами, расползаясь по телу. серёжа пальцами в волосы, потом ниже, просто вспомнить как это, а голова отключается напрочь. от мешанины из всего алкогольного уже никаких нет стоп-кранов. олег от близости задыхается. вжимает его в матрас — «скажи, и я остановлюсь». олег и сам знает, что бред это все. но ты скажи, а я, как обычно, послушаюсь. только когда по привычке касается тела под рубашкой и получает на это тихий вздох — мозг совсем уже не варит. и — даже если скажешь, не остановлюсь. и — какой же ты рядом. и — не уходи. олег живет уже как будто рефлексами — вот тут поцеловать, тут сжать, тут погладить, я помню, я все ещё знаю как тебе нравится. серёжа под ним тяжело дышит и касается губами скулы в темноте — не останавливайся. рубашку на пол и сразу так хочется его всего коснуться, чтобы он вспомнил, чтобы понял — зря они тогда. серёжа тянет на себя — да хоть ложись, мне наплевать, только ближе — и тяжело выдыхает в поцелуй, когда ладони на бёдрах. олег его слушает. внимательно, до самого робкого дыхания, и не может на что-то другое переключится. в этом своя прелесть — в «прости, я не могу громко, это не мое» и вопросе после того самого первого «тебе хоть хорошо было?». олег не понял сначала. потом дошло. и с этого момента все как в тумане. другие чуть ли не кричат под ним, а олег думает — пиздец, можно потише. интересно, а ему многим пришлось потом объяснять это чёртово «мне хорошо, это физиология, я имитировать стоны не хочу, просто вот я такой»? странное чувство сжимает глотку — пожалуйста, только мне, я хочу знать единственным как ты стонешь. или не стонешь. или что это. или — да, вот так. серёжа стискивает зубы и обнимает за шею, когда олег гладит его. так и хочется сказать — расслабься, просто отпусти — только не выйдет. раньше не вышло, а сейчас вообще шансов ноль. олега это прошибает, когда он лезет в рюкзак — как будто знал, что будет надо, черт. он не доверяет. он это так, после выпитого, просто любвеобильность и желание трахаться. он совсем не про «я люблю тебя». он живет про другое. олегу так не хочется в этом существовать. — олеж, все хорошо? — он обнимает со спины, не давая зависнуть в этом «мы бывшие» между раскопками в недрах рюкзака. и — да. хорошо. и тебе сейчас будет тоже. хорошо. и мыслей особо нет даже когда серёжа засыпает, прижавшись к нему спиной. олег помнит — он так чувствует себя в безопасности, он так в порядке, его обнимают. олег узоры по его шее выводит — тот только улыбается и сжимает горячие пальцы в своих. — не жалеешь? серёжа нервно ведёт плечами и натягивает на нос одеяло. — пока нет. завтра может быть. или меня убьёт марго. олег тихо смеётся. тут же не может вдохнуть — серёжа поворачивается, чтобы поцеловать, и в этом столько родного. — спокойной ночи? — спи давай, — олег зарывается носом в волосы — сука. он даже шампунь не сменил. олегу правда не спится. смотрит по кадрам — во сне вроде как расслабляется, только потом шумно вздыхает, стискивает пальцами край одеяла и лбом в подушку. кажется, снова мрачная ебень. разобрался в башке, говоришь? олег усмехается — ну да, оно и видно. чего ж тогда кошмары снятся даже спустя этот год или больше? — тише, все хорошо, — шепотом, ткнувшись губами в висок. интересно, сработает? раньше как будто одно его присутствие рядом спасало. не сработает, конечно же, не должно. это про уровень доверия. все доверие они проебали. но серёжа во сне затихает. олег вздыхает. может, и шанс тогда есть? утро разбивается об голову огромными сосульками петербурга и все больше хочется просто свалить. олег просыпается — рядом уже никого. смеётся только тихо — морально даже похоже на изнасилование. ну просто поебался и бросил спать в одного. подушка все ещё несёт отголоски его шампуня. то ли отвратительно, то ли можно так подольше. хер разберёшь. интересно, они с марго уже уехали? вот бы нет — такси все равно с утра стоит как здоровая почка. у олега немного сердце стопорится, когда видит серёжу на балконе с сигаретой. возможное будущее озаряется ярким трепетом с отголосками крови — все друзья орут, что они идиоты, а они снова счастливые и «бля, приезжай ко мне». и — «пожалуйста». пожалуйста, пусть будет так, я слишком сильно скучал и только сейчас это понял. — утро, — олег зевает и ежится, вылетая курить в одной футболке. — ага, — серёжа почему-то тупит взгляд и сжимает пальцы до хруста. тебе просто стыдно, что так быстро? боже пусть так, пусть только так. олег вертит в голове «мы бывшие» и верить в это не хочется. — и что делать будем? серёжа тихо смеётся и качает головой, так и не повернувшись. выходит тревожно до жути. — знаешь про эффект розовых очков? в голове остаётся только хорошее, ты вроде веришь в это, а потом разбиваешься о реальность, — он тушит окурок в бутылке, а как будто олегу о язык, так пепел чувствуется везде. — так что прости ещё раз, это зря было. мне стоит научиться себя контролировать. олег прикрывает глаза. все. в с ё. злость плещется у горла и не даёт сделать новую тягу. хочется за раз прямо до фильтра, а потом ещё и фильтр скурить — я же тебя ненавидел, почему мне снова так больно. злость выплёскивается глупым вопросом. ненужно больным, потому что да как ты это придумал. как обычно — от боли. как будто в старые добрые. — это тебе марго сказала, да? серёжа только опускает глаза и снова качает головой. и — больно. и — почему. — нет. это только мое решение. олег только кивает. да. конечно же, не марго. да и никто в мире. это просто мы. точнее их иллюзорное розовое стекло. — пока? — или прощай, — серёжа цепляется за ручку двери. так хочется крикнуть — тебе не хочется уходить, останься, пожалуйста, куда ты. пальцы соскальзывают. олег выдыхает последний воздух. стекло впилось четко под веки.

«двадцать лет подряд будущего нет ласточки летят но будущего нет нет нет нет нет».