Коллекционер

Рейх улыбнулся, обнажая острые зубы-иглы и обвел глазами свою коллекцию. Глаза-дыры смотрели на него в ответ, скалились обнажённые зубы и дёсны, ослепительная костная белизна отражала огоньки плачущих свечей. Коллекция стояла, по крайней мере, лучшая её часть, на каминной полке, выструганной из сосны, отполированной, искусно вырезанной в стиле викторианской эпохи, только она, покрытая лаком и блестящая, могла быть достойна того, чтобы на ней стояла эта прелесть. Рейх любил свой маленький дом в самой глуши, любил, что сосны стыдливо прикрывали своими лапами его окно, но больше всего он любил свою коллекцию. В ней было множество вещей, но три самые главные вещи стояли как раз на каминной полке. Одна вещь принадлежала когда-то Франции его времени, другая — Британии, а третья была своеобразным венцом и самой первой вещью в его коллекции — она принадлежала Германской Империи, его отцу. Коллекция давно не пополнялась, но Рейх думал, что это произойдет со дня на день. К нему как раз должен был заглянуть один старый друг. Специально для него Рейх даже освободит немного места на каминной полке. В дверь постучали. — Иду, — чуть повысив голос, крикнул Рейх, встав с кресла. Оно стояло перед камином — такое мягкое и уютное, совсем не хотелось его покидать, но Рейх, пересилив себя, пошёл открывать дверь. Италия, вздохнув, улыбнулся ему, как всегда умел — широко и радостно. Его смуглому загорелому лицу никак не шла тёплая одежда, а тёмные, почти чёрные волосы с чудным зелёным отливом, припорошенные снегом, напоминали чудаковатую новогоднюю сосенку, которую Рейх на Рождество притащил в дом вместо ёлки. — Привет, — сказал Италия, щуря глаза и улыбаясь. — Ну и далеко же ты забрался. Там такая холодища на улице! Рейх пропустил Италию внутрь и закрыл за ним дверь. Ключ плавно провернулся в замке два раза, и Рейх убрал его в нагрудный карман жилета. На нём был чёрный костюм-тройка, и Рейх, закатив глаза на все шуточки и смешливые взгляды Италии, должен был признать, что одевается так пафосно даже дома. — Снимай ботинки. Не запачкай мой новый ковёр! — ворчал он недовольно. — Ну ты как всегда, Рейх. Скажешь, не рад меня видеть? — Италия только смеялся — к его ворчанию он давно привык. — Проходи, — Рейх махнул рукой. Они попили горячего чаю на скромной, но уютной кухоньке Рейха, и Италия немного отогрелся. — Как ты тут? — Потихоньку. Лучше расскажи, как там Германия? — Рейх вздохнул. Единственным, пожалуй, минусом его жительства в глуши было то, что он не мог часто видеться с сыном. — Восстанавливает экономику ударными темпами. Постоянно работает. Весь в каких-то делах, говорит, что ближайшие пару лет он занят. Честно, сам редко с ним вижусь — у него нет ни минуты, — Италия по-прежнему улыбается. — А твой сын как? — спрашивает Рейх. — За твоим таскается. Как мы с тобой тогда, давно, помнишь? — Рейх кивнул, опустив глаза. Внутри кольнуло сомнением — а стоит ли? Но Италия, со своими рождественскими глазами-улыбками, одним зелёным, другим — красным, в белую крапинку, казалось, всё понимал. — Пошли, — Рейх встал из-за стола, и пошёл во вторую комнату, комнату с камином, креслом, коллекцией и кроватью. Италия за ним следом показался в проёме двери, и глаза его за коллекцию Рейха мгновенно зацепились, заметив там, будто случайно оставленное, пустое место посередине. Италия снова улыбнулся, подошёл к Рейху, стянул с него пиджак и отбросил куда-то в сторону. Опрокинул на мягкую кровать, целуя, медленно раздел. Он ласкал Рейха везде и со всех сторон, выпивал его удовольствие до последней капли, интимно шептал что-то, касался, сцеловывал с губ стоны. И ни капли не удивился, когда к горлу приставили нож. Уже всё закончилось, и даже в сладкой неге после непереносимого удовольствия Рейх был собран, словно машина. Италия говорил, что его всегда это поражало. — Ты поставишь мой череп в самом центре? — улыбаясь, спросил Италия. Взгляд его мимолётно метнулся к камину, а потом вернулся обратно, на Рейха. — Сопротивляться бесполезно, — холодно заметил Рейх. — Брось! — Италия засмеялся. — Я лучше всех тебя знаю. Что стоит мне сейчас твоё показное равнодушие? Лучше скажи, что будешь вспоминать. А когда станет одиноко — ласково заглядывать в пустые глазницы. Услышать это перед смертью — лучшее, что я ждал от этой жизни. — Италия, — Рейх вздохнул, но прежде, чем перерезать сонную артерию, прижался ещё раз губами к чужим губам. — Твой череп будет лучшим в моей коллекции. Италия засмеялся прямо ему в губы. — Умереть для тебя — лучшая награда! Рейх потом ещё долго отстирывает коричневую кровь с одеяла. И никак не может себе признаться, что отстирывает вовсе не её, а будто въевшийся под кожу чужой запах. Череп Италии смотрит на него пустыми глазницами, и Рейх больше не может спокойно сидеть в кресле у камина. Он проводит время в постоянном беспокойстве и тревоге. Пока его скромный дом не посещает ещё один гость. Рейх падает замертво прямо на пороге. СССР брезгливо оглядывает помещение, прищуривая жёлтые глаза.