Друг хаундай

      У нее не было клички. Она была избитой дворнягой, дружелюбной и сообразительной, но слабой и робкой — в общем, одиноким несчастным существом. Вместе с тысячами сородичей, она слонялась от косточки к косточке, от укрытия к укрытию, в вечной гонке за пропитанием и личным пространством. Все бы ничего, но спокойную бродяжничую жизнь нарушали враги, великое множество врагов из числа чужеродных тварей, которых следовало огибать на почтительном расстоянии. Встречу с одним из них собака запомнила очень хорошо: однажды, на нее набросилось невиданное доселе странное существо, испускающее искры, светящееся ядовитым голубым и непримиримо шипящее. Оно явно было голодным и из-за этого неимоверно злым, и только лишь прыткие ноги помогли собаке избежать неминуемой гибели. Тем не менее, оно успело скользнуть размашистым ударом по боку; остались грубо зарубцевавшиеся чудовищные шрамы. Та встреча крайне негативно повлияла на дальнейшее здоровье собаки, ее аппетит и сон…       Светлое время суток сменялось темным, дождливая погода уступала ясной, холодная пора оседала наледью и снегом, таявшим в скором времени под лучами солнца. По земле и по воздуху носились пугающие чудища, стремглав бегали опасные люди, но собака не осознавала сути этих движений. Она лишь тихо поскуливала, когда в ее сторону прилетал булыжник, мусор и, хромая на три ноги, убегала на другие территории, подальше от тревог, раздражителей и физической боли.       В один из заурядных дней поисков нового убежища ей невероятно свезло наткнуться на пустующую квартиру, с мягким заплесневелым матрацем и теплой шершавой батареей. Перетащив зубами матрац под батарею, она в удовлетворении коротала ночи, уже не опасаясь ничьей напасти, хотя входной проем был открыт, и по ночам из коридора доносился шорох. Оказалось, жизнь незримо кипела и в этом доме, за стенками, за плитами, за перекрытиями, и где-то в глубине, и в соседней квартире.       Раны давали о себе знать все чаще, ноги сами собой подкашивались, а желудок отказывался переваривать некачественную пищу. Собака стала больше времени проводить в квартире, под спасительной батареей, лишь по острой физиологической необходимости выходя на свежий воздух.       И вот, в одну из особенно шумных ночей, исхудавшая и вялая, она удобно устроилась калачиком и начала засыпать. Но вдруг, подавшись рефлексу, встрепенулась — ощутила чье-то присутствие. Впервые в этой квартире она испугалась. Гость сблизился вплотную, издавая бормочущие звуки, воспринятые собакой как любопытство. Она учуяла запах: резкий и абсолютно чужой, каким обладали только другие, но вместе с этим и не несущий опасности; напротив, он ей показался приятен. Гость достаточно скоро удалился, обрыскав окружение неподвижной тушки.       На следующую ночь визит повторился. Собака была готова и, как только донеслись знакомые бормотания, она замерла так же, как в прошлый раз. Впрочем, гость не прошел далее в квартиру. А утром, как всегда, с первыми лучами, собака проснулась, потянулась… и удивленно подняла морду — на пороге лежала крыса, чьего вкуса собака не знавала со времен молодости, когда ей частенько удавалось завершать охоту на этих пронырливых созданий кровопролитной трапезой… Так и повелось каждый рассвет — собака просыпалась и завтракала всяким свежим сырым мясом: от птицы до белки. Один раз даже удалось перекусить кониной — этот вкус был необычаен и первороден, но деликатес привел к отравлению, и с этого момента она внимательно обнюхивала дары, уже порой и отказываясь от особенно подозрительных кусков. На контакт Друг не шел, а собака побаивалась резких действий, да и ей это было ни к чему.       Днем пропитание приходилось добывать как и раньше — через напряженные и рискованные поиски по местным помойкам, забирающими все силы. Бегать — она не бегала, часто устраивала передышки, раскрывая пенящуюся пасть и хрипло дыша. Откладывался отпечаток возраста и дикой жизни в диком Сити, борьбы за выживание, за каждую минуту. Сказывались и постоянные стрессы, травмы, общее истощение.       Вскоре, собака слегла окончательно — и то ли визитер не был в состоянии прокормить сразу двоих, то ли он вел ночной образ жизни, но пришлось довольствоваться одной утренней пищей, чего для больного млекопитающего явно недостаточно. Она впадала в подобие анабиозного состояния, лишь два-три часа бодрствуя в ранние часы, чтобы потом вновь впасть в небытие, жаркое и потное. Ей повезло — в то время шли проливные дожди, и старая крыша дома изрядно подтекала, пропуская ручейки воды на нижние этажи, вливающиеся в лужи на полу. Одна из таких луж образовалась буквально под ее носом — достаточно было свесить морду с подмоченного матраца и лакнуть языком несколько раз, чтобы продлить свою жизнь.       Как-то ночью Друг, особенно остро почувствовав болезненное состояние собаки, согрел ее, устроившись подле — она этого не заметила, настолько был глубок ее бредовый сон. Как только небо приобрело нежный розоватый оттенок, предвещающий скорый восход — Друг ушел, предварительно послушав надрывное и аритмичное дыхание хозяйки квартиры.       На рассвете следующего утра Друг заметил нетронутую голубиную грудку на пороге. И в комнате было слишком уж тихо… Он прошел в покои. Под батареей лежала тушка — мертвая, невесомая, грубая — кожа да кости. Жалкая мумия той энергичной, веселой, смекалистой собаки, какая была на свете когда-то давно, еще в домашней обстановке…              Хаундаю тоже требовался безопасный уголок, остров спокойствия и тишины — как и всякому живому существу, вне зависимости от места, измерения и времени рождения. Он поселился там же, в квартире, вынес останки прежней хозяйки, чтобы те не привлекали внимание жильцов. И перетащил матрац к выходу — ему так было комфортнее и безопаснее, чем у сырой батареи.