Внезапная аритмия

Верите или нет, но они вместе вот уже целых семь лет. В их первую встречу Мацуно не смог как следует разглядеть его лицо: кроссовок лучшего друга, покоящийся на его щеке, прижимал его лицо к асфальту и мешал нормальному обзору. Однако даже в почти полностью размытом окружающем мире, перекрытом багровым туманом из-за стекающей со лба крови, собственный глаз без труда смог выловить два горящих жаждой справедливости сапфира. Поистине, невероятное зрелище. Однако он все равно не понимал, зачем такому по-домашнему теплому, неконфликтному омеге вступать в банду гопников? Омеги ненавидели драться – это противоречило их природе и материнским инстинктам, поэтому… Он не был сексистом. Нет. Все люди разные – он осознавал это. То есть, омеги могли состоять в банде… Но этот? Он же слабее котенка. Совсем не умел драться и за всю битву едва ли мог уложить одного противника. И то – если повезет натолкнуться на такого же слабака, как он. Такой хрупкий и нежный, добрый… Надо бы навестить психиатра: кажется, у него от постоянных ударов в голову совсем крыша поехала. Иначе как можно объяснить, что из всех возможных людей, которых он мог позвать на помощь Баджи-сану, он решил попросить именно его? Этого плаксивого слабака. Чёрт его знает. Может так гипнотически подействовала одна из его проникновенных ободряющих речей, которые он произносил каждое собрание перед битвами с другими бандами, стоя рядом с главой. Вот и ответ. Он не просто омега – возлюбленный их командира. Кинолента воспоминаний показывает следующий кадр памятной пленки. «Чёрт! Бесит! Как же бесит! – слезы против воли катились из глаз, пока гамма рвал на себе волосы от бессилия. – Просто невозможный парень! Какого хрена он закрыл собой Баджи-сана?! Так просто налетел на этот идиотский нож! Да, он безумно рад, что его лучший друг выжил – он уверен: если бы не сбитый прицел из-за толчка омеги, удар оказался бы смертельным для брюнета – но этот придурок мог просто оттолкнуть его от Казуторы, а не подставляться сам! Ну, зачем так геройствовать?!» Мацуно тряпичной куклой скатился вниз по стене больничного коридора, с отвращением вдыхая запах медикаментов и обеззараживающего средства. У него уже не было сил, но томительное волнение никак не отпускало его. Он провёл здесь одиннадцать часов в ожидании результатов операции младшего блондина – ждал его пробуждение. Мышцы затекли, голова кружилась – его тошнило. И даже невозможно сказать от чего именно: от ситуации в целом, или это заслуга пустого желудка, поедающего уже, кажется, самого себя. С трудом заставив себя потянуть затёкшие мышцы шеи, он перевёл взгляд направо. Также, не обращая внимание ни на что и пялясь в одну точку застывшим взглядом, рядом сидел глава Токийской свастики. Сгорбленный, дрожащий… Непобедимый Майки сейчас напоминал потерявшегося ребенка: выглядел сбитым столку, беззащитным… Уязвимым… Таким, каким его не видели никогда. Таким его не должны видеть. Мацуно вздрогнул. Неожиданно в руках оказалась банка дешевой газировки. Сжимая в руках потертую, явно завалявшуюся на дне автомата банку черного кофе, рядом стоял его капитан. Баджи выглядел казалось ещё хуже, чем они вместе взятые. Хвост, который он завязал в начале битвы, сейчас совсем распустился – половина прядей обрамляли лицо брюнета, а резинка почти спала с оставшейся части. Чёрная рубашка, лишившаяся своей защиты – куртки вражеской банды – была похожа на мятую тряпку. Он весь сейчас походил на неё. Кивком головы командир указал на коридор, ведущий на крышу, и медленно, слегка покачиваясь, направился туда. Чифую тенью двинулся за ним. Скрипнула старая железная дверь. Оказавшись на крыше, они немного отдалились. Пару раз покрутив жестяную банку в руках и поставив ту на пол, Чифую оперся спиной на ограждения, сжимая в руках скрипнувшие ржавые прутья. Он не знал, о чём именно будет разговор, но почему-то чувствовал – после него изменится всё. Баджи сел на лавку, подогнув под себя одну ногу. Его банка с недопитым кофе покоилась рядом. Мгновенье спустя во рту оказалась сигарета. Однако он не спешил поджигать её, только смотрел на маленький то появляющийся, то пропадающий огонёк: зажигалка была совсем старой и лишь высекала искры, редко позволяя появиться даже небольшому пламени. В тишине они провели несколько бесконечно долгих минут, пока старший наконец, решив что-то для себя, не сделал первую затяжку и начал рассказ: — Знаешь, так хреново, как сейчас, я не чувствовал себя никогда. – он сделал затяжку и, выдохнув, продолжил. – Мы знакомы с пацанами с детства. Память у меня такая фиговая, что я даже не вспомню сейчас, из-за чего на нас в тот раз быканули старшеки из соседней школы, но досталось нам тогда нехило. Помню только, что после нас шестерых побитых малолетних придурков перевязывала элита Чёрных Драконов, а нашего новоиспеченного главу за уши таскал его старший брат. Так и я познакомился с семьёй Сано. У моего нового знакомого была большая семейка. Шиничиро-сан оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Несмотря на свою великую славу, глава банды гопников был тем ещё хиляком и плаксой, который редко участвовал в стычках лично. И тем не менее остальные главы уважали его. Он был честным и добрым человеком с непоколебимыми принципами, не терпящим ненужное насилие. Для Майки, как бы он не отпирался, он был настоящим примером для подражания, – Кейске проморгался: попытался скрыть набежавшую слезу. Помимо старшего брата, возглавляющего одну из самых опасных банд Токио, Майки имел двух младшеньких. Мелкие сестра и брат. Сестрёнку звали Эмой. Она вызвалась тогда помочь нам с обработкой «боевых ранений», – альфа горько усмехнулся, – Девочка не была его родной сестрой, однако этот придурок очень любил её – старался быть ей настоящим старшим братом. Даже имечко придумал себе такое же иностранное, чтобы малышка не чувствовала себя «белой вороной». Делился своими сладостями, звал гулять вместе и защищал от всяких уличных идиотов. И знаешь, хоть и омегой, но она была такой же бойкой, как он. Помню, однажды и я получил от неё втык. Что уж говорить про Дракена, готового на всё ради младшей Сано. Она часто гуляла с нами. А вот младшенький был совсем, как Шиничиро – мелкий и хилый. Маленький Мичи был настоящим плаксой. Но несмотря на это его Майки тоже искренне любит. Наверное, даже больше, чем других. Мальчишка в детстве был очень болезненным – редко выходил за пределы мастерской Шиничиро-сана, а потому мы зависали там большую часть времени. Майки всегда сидел рядом с ним. Опекал. Знаешь, несмотря на стычки со всякими придурками, наше детство можно назвать по-настоящему счастливым. Баджи замолчал. Руки тряслись так, что пепел сигареты падал, едва скапливаясь. Альфа так сильно сжимал руку, что ногти процарапали кожу: на пол упало несколько капелек крови. Сделав последнюю затяжку, парень бросил сигарету, наступив подошвой. Чифую, не выдержав напряженной тишины, тихо спросил: — Почему были? Будто выйдя из транса, Баджи вздрогнул и посмотрел прямо в глаза своему заму: — Они погибли. Это была нелепая случайность. Казутора вместе с Эмой часто ходили в приют для бездомных животных подкармливать кошек. Тогда Шиничиро был в своей мастерской, поэтому решил подвезти их до приюта, они поехали на машине. Произошла авария – какой-то мужик вылетел на встречку и столкнулся с ними. Эма ехала рядом с братом, на переднем сидении. Их разнесло на куски. И только Казутора, ехавший на заднем отделался несколькими переломами. Майки был тогда совсем пацаном, который разом лишился половины семьи, оставшись только со старым дедом и маленьким братом. Для него это было невыносимо. Он не думал о том, как теперь жить – он искал виноватого. Казутора оказался крайним для него. Тогда Майки винил его во всём, а я не знал, что делать. Я не мог быть на стороне лучшего друга – Майки тогда с ума сходил от горя; но и поддержать главу я был не в силах – Ханемия был не виноват в этом. Я не сделал ничего тогда… А сейчас? Если из-за нас Майки потеряет последнего родного человека… Я себе этого не прощу… – Баджи схватился руками за голову, сжимая её изо-всех сил, будто стараясь заглушить душевную боль физической. В голове Чифую творился настоящий хаос. Одна эмоция сменяла другую, заставляя сердце заходиться в бешеном ритме, мысли путались, играя друг с другом в догонялки, не оставляя ни одного шанса блондину наконец понять происходящее. Чифую еле мог дышать. «Родной… Родного человека… Но ведь в битве не участвовало никого постороннего… Там был только Такемичи. Такемичи… Мичи… Родной… У Майки было два брата…». Неожиданная догадка, поразившая своей очевидностью и простотой, выбила весь воздух из груди гаммы. Парень под удивленный взгляд старшего, спотыкаясь и едва не покатившись кубарем по лестнице, несётся к заветной палате, где отошедший после наркоза парень медленно приходит в себя. На груди очнувшегося омеги лежит и, жалобно поскуливая, плачет грозный глава гопников, размазывая по больничной одежде младшего слёзы радости. А Такемичи мягко поглаживает светлые, как у него самого волосы, утыкаясь носом в самую макушку, крепче прижимает дрожащее тело к себе, и тихо шепчет заветное «Нии-сан», которое не мог позволить себе произносить при чужих. Но гамма уже не видит всё это. Скребущее беспокойство наконец отпускает блондина, и обессиленный из-за стресса организм падает в темноту. Всё, что успевает увидеть перед обмороком, – удивленный взгляд лазурных глаз. Дальше происходит что-то невероятное. Его собственное сердце сходит с ума. То бьётся так, что грозится пробить следующим ударом грудную клетку, то вовсе останавливается. И всё это происходит по вине омеги, который оказался вовсе не парнем, а младшим братом Майки. Каждый раз взгляд его глаз сводил с ума. Парень не выдержал. Позвал его в выходные в парк под предлогом разговора об их делах с Баджи. Там, зачем-то забравшись на скамейку под удивленный взгляд младшего, он начинает свою пламенную речь. Речь непонятно о чём. Сейчас он даже не может вспомнить, о чём говорил. Кажется, что-то про неожиданно начавшуюся аритмию и слишком близко расположенные к коже сосуды на лице. Боже, он нёс такую хрень! Но заливистый смущенный смех и неумелый первый поцелуй блондина со вкусом банановой жвачки, которую просто обожал младший, того стоили. Так он решил, ловя взгляд блестящих сапфиров в лучах закатного солнца напротив. Этот же самый взгляд напротив приводит его в чувство. Мацуно Чифую двадцать шесть лет, пять из которых он находится в счастливом браке, воспитывая сына-альфу. Напротив него стоит его беременный уже во второй раз любимый омега Такемичи Мацуно. Вернувшийся к своему естественному цвету брюнет обеспокоенно рассматривает неожиданно застывшего мужа. Смотря в глаза напротив, Чифую не может вспомнить, когда они стали самым важным для него, но он точно может сказать, что сейчас для него нет ничего дороже его семьи. Они – всё для него, он – их неотъемлемая часть. Страстный поцелуй, которым гамма одаривает омегу подтверждает это – ему с удовольствием отвечают.