Взаперти

      Мирабель его не помнит – только мелькают временами мутные образы без начала и конца: что-то о тусклых изумрудных отблесках из-под капюшона, и неожиданно холодные руки для такого солнечного места – всё это перекрывается самым страшным днём, когда сияющая ослепительно ручка рассыпается песком прямо в её пальцах.       И порой действительно кажется, что это единственное воспоминание из детства – Мирабель уверена, было много чего ещё, когда на лице бабушки не отпечаталось разочарование – скрытое лишь тонким слоем привычного спокойствия, да только и там теперь мелькает холод, – а в глазах остальных не плескалось сочувствие.       Тогда цветы Изы распускались для неё, путаясь сочными бутонами в волосах, покрытые нежным блеском летнего дождя – чистой магией в них дробились солнечные лучи, направляя и подталкивая к новому миру.       А волшебная дверь в страну чудес развеялась дымом по ветру.       Мирабель хватается то за кисти, то за перо, держит в горшке чахлое растение – зато без помощи сестры! – усердно плетёт затейливые кружевные салфетки, вырезает подставки из цветного картона, шьёт из пёстрых лоскутков скатерть       а затем по щелчку изящных пальцев стол покрывается ажурным ковром юных цветов – Изабелла даже не обращает внимание на подобное, это давно привычная рутина.       Лепестки ластятся к ладоням, в воздухе тянет свежей сладостью, а ставшие внезапно неаккуратными и глупыми клочки бумаги и ткани падают в мусорное ведро – Мирабель не спускается к ужину, гуляет в одиночестве и всё реже появляется на семейных фотографиях.       Только вот ночью – когда по дому гуляет южным ветром тишина, и даже черепица не трещит беспокойно, а Мирабель снова сидит без сна, скрестив ноги на мятом покрывале и роняя на бронзовые колени редкие капли слёз, в который раз надеясь, что ладони пронзит утешительным теплом магии, и всё станет таким, каким и должно быть – волшебным и сказочным, с гордостью семьи и без попыток стать нужной – тогда и слышится мягкий стук.       Мирабель знает все ноты Каситы, но это совсем на них не похоже.       У неё днём нет ничего, кроме узкой замочной скважины в мир недоступный и чужой – отойди-ка в сторонку, не мешайся под ногами, лучше отдохни в комнате, тебе здесь делать нечего, – и Мирабель почти-почти не хочет, чтобы магия исчезла окончательно для всех, глупости, она ведь часть одного целого.       Только вот в её семье все осколки на месте.       И Мирабель стучит в ответ.       Когда-то давно Бруно разбил пророчество и разрушил мост, похоронил себя живьём – так чтоб наверняка, без свидетелей и последствий – (удушить себя где-то среди полей не хватило духу, а зря) – вечный узник собственного дара латает трещины снова и снова, и вспоминает растрёпанную девчонку – та рисует, лепит, клеит, прячет обиженный взгляд за стеклами очков – Мирабель отталкивают мягко, да только сути это не меняет, а Бруно думает, как же так, он ведь сделал всё, что мог.       и совсем не думает о том, что стену хочется разбить своими руками, а затем ими же сжать девичьи плечи, утешая       Да только нельзя.       Он помнит этот взгляд, эти долгие минуты одиночества и горечь разросшейся терновой стены – такие царапины глубже и волшебным печеньем не лечатся, – а дом ломается трещинами, Рубикон пройден, ему остаётся только наблюдать – проклятая роль.       Дело в том, что Бруно слышит их.       За завтраком, когда вся семья сонно ворочает столовыми приборами, подбрасывая в воздух остатки сновидений, а Луиза взваливает на спину мешки с мукой – (сверху ещё восседает Антонио) – и смеётся весело на попытки Феликса помочь ей и не сломать спину.       За обедом, пока тарелки заливает дождем, смывая пёстрые пятна салата и соуса – Агустин шутит, что так даже к лучшему, да и мыть посуды явно меньше, – а Изабелла тщетно пытается утешить взволнованную очередной мелочью Пепу расцветающей столешницей.       За ужином, когда Камило притворяется Джульеттой – пока она сама продолжает поиск недостающих приправ, – и, легкомысленно хихикая, съедает поднос пирожков под удивлённые взгляды остальных, а затем безуспешно прячется за спиной обомлевшей Долорес.       И в любую другую минуту.       У Бруно действительно очень быстро входит в привычку продолжать смотреть сквозь узкие просветы, в которых мелькает — и проносится мимо — целая чужая жизнь.       Живой дом ему старый друг, заглушает шаги и гасит светильники.       Лишь Мирабель застывает у дверного косяка, уходя в тень, и встречает болотное пламя глаз сквозь брешь в досках – девочка-без-дара вторит его собственному проклятью.       А в светлой комнате волшебство       сказка       магия       семья       Только эта дверь для неё навечно закрыта.       И Бруно открывает ей другую.       Картина старая, непримечательная – тусклое пламя лампы и тонкий силуэт фарфорового чайника – Мирабель и не смотрела на неё никогда так пристально, чтобы лёгкую ленту сквозняка ощутить кожей – за ней целый мир, пусть пыльный и серый от крысиных спинок – они заменяют здесь и кролика и кота.       Но там ждёт силуэт с опущенными плечами и осторожной улыбкой.       Стопки старых книг и выдуманных сюжетов, случайные вещи в ящиках комодов, общие блокноты с набросками быстрых рисунков и крысиных пьес – Мирабель заваривает чай и вышивает на платье мотыльков, заворачивается в потрёпанную ткань сброшенного пончо и вместе с ним в десяток общих воспоминаний.       Они заклеивают случайные царапины пластырем, таскают мебель вместе, с тяжёлым дыханием и ноющими мышцами, паркет здесь не живой, а цветы приходится поливать.       Гадания Бруно никогда их не касаются – только видения о подгоревших булочках и прочие мелочи, созданные только из-за восхищённого взгляда Мирабель – он берет её за руки, позволяя коснутья настоящей магии, самой удивительной из всех.       Неловкость ледяной каплей царапает позвоночник – греет карман трусливо украденная из старого семейного альбома фотография дяди Бруно – нервно отрезанная от общей картинки, потрепанная временем и не самая удачная, но это напоминание об их собственной истории – не такой, как хотелось в детстве, но пусть.       Мирабель распутывает клубок долгих бесед медленно и осторожно, стряхивает пыль десяти лет, что опадает на напряжённые худые плечи, и с каждым словом тянется всё ближе, пока горячей коленкой не касается чужого бедра, встречая искрящимися жизнью глазами взгляд других, потухших и усталых.       Мирабель приходит всё чаще, а уходит всё реже, окружает его мимолётными прикосновениями, заставляя привыкнуть, садится на подлокотник кресла и взахлёб плетёт орнамент разговора – ей всё интересно: о прошлом, о старом мире, о волшебстве.       О нём самом.       Она усердно скармливает себя их общему кострищу.       Бруно впору отвернуться и глаза закрыть, постучать по дереву и бросить горсть соли через плечо, стереть из головы образ – громкий, настоящий, обжигающий, что заполняет собой пространство так, что дышать становится больно.       У неё тонкими линиями царапины пересекаются на ладонях и шероховатостью откликаются следы на месте иглы и карандаша – Мирабель тянет его в танец и больше не пытается уговорить вернуться в семью, распахивает двери нагретым солнцем ветром и склоняется к нему, сплетая в один узор свои шоколадные кудри с его смолянисто-сизыми прядями, увлеченная и живая.       Бруно отступает от девичьих ладоней прочь и уворачивается от попытки объятий – слишком уж не похоже это на паучьи движения крысиных лап, а Мирабель вновь бросает на него долгий взгляд – иссиня-черные волосы не тускнеют, изрезанные лунными нитями, а на лице бликами дробятся изумрудные отблески.       Бруно ловит его слишком часто и знает, что ничем хорошим это не заканчивается.       А затем Мирабель находит осколки пророчества, смотрит на него непонимающе, и в глубине коричного цвета глаз зарождается тень страха – Бруно знал, что так и будет, что он снова окажется в проигрыше, непонятый и забытый теперь и солнечной девочкой.       Только вот она всё ждёт и не уходит.       И он говорит, что теперь этого не произойдет.       А Мирабель понимающе кивает.       И шьёт скатерть теперь для него – для них – рисуя вторую тарелку на обшарпанном столе.