Прикосновение (Touch)

— Держи, — мягко произнёс Куай-Гон. Оби-Ван с трудом приоткрыл веко. Он одарил дымящуюся кружку усталым и вызванным дурнотой отсутствием интереса. — Я в порядке, — ответил он и отвернул голову, кладя руку себе на глаза, хотя в комнате и так было темно. — Вам не нужно так заботиться обо мне, Учитель. Миссия… Куай-Гон сел на край койки, и та жалобно скрипнула под его весом. — Миссия требует, чтобы мы были в лучшей форме. Кофеин в чае поможет. Ну же. — Он помог Оби-Вану сесть на постели, поддерживая его под спину, и дал в руки кружку. Он заметил, что глаза его Падавана всё ещё были закрыты, а лицо было напряжённым из-за недомогания. Пальцы Оби-Вана сомкнулись на ручке; он поднёс к губам край и сделал глоток. — Вот так. — Куай-Гон разминал ему окаменевшие мышцы шеи, наблюдая, как Оби-Ван пьёт. Он сам никогда не страдал мигренями, но Оби-Ван страдал ими так часто, что Куай-Гон смог достаточно изучить о причинах их появления, о симптомах и о лечении. Он предполагал, что причина крылась в высоте исследовательской станции вкупе с дефицитом сна и турбулентным полётом, что и спровоцировало приступ. Не потребовалось много времени, чтобы после их ухабистого прибытия его Падаван начал медленнее ходить, а говорить — отрывисто и механично. К тому времени, как они получили доступ к исследовательской станции, Куай-Гону пришлось вести Оби-Вана, придерживая за плечи, к зоне отдыха. Оби-Ван отдал ему кружку. Эта определённая форма мигрени уменьшала чувствительность у него в правой части тела, а его движения становились неестественными, неуклюжими. Куай-Гон забрал кружку и отставил её. Оби-Ван привалился к его плечу. — Чувствительность ещё не вернулась? — спросил он. — Хм-мф… э, нет. Часть рта и язык ещё онемевшие. И кончики пальцев. Куай-Гон слышал смесь раздражения и боли в голосе Оби-Вана. — В будущем ты будешь предупреждать меня о надвигающихся симптомах. — Да, Учитель, — ответил Оби-Ван из чувства долга, которое оставалось, пожалуй, единственный рефлексом, незатронутым болезнью. — Комната вращается. Куай-Гон нежно обхватил ему голову, успокаивая его головокружение. Он позволил нескольким добрым минутам течь — вот так, в тишине и темноте, позволяя своему взрослому ученику найти в нём опору. Но всё же назойливая реальность вклинилась ему в разум — сейчас была не полночь. Только эта комната была погружена во мрак. Сегодня ещё столько предстояло сделать. Ему ещё предстояло ознакомиться со станцией или поговорить с директором. Ему нужно было оставить Оби-Вана здесь, чтобы тот, он надеялся, он смог бы выспаться после самой тяжёлой стадии мигрени. Куай-Гон осторожно спустил его обратно на койку. Оби-Ван повернулся к стене, отворачиваясь от двери, будто инстинктивно защищаясь от любого возможного источника света. Он натянул тонкое одеяло на плечо Оби-Вана. Твои колебания никому не помогут, Мастер Джедай. Когда он станет Рыцарем, ему придётся столкнуться с трудностями в одиночку. Это было правдой. Куай-Гон не стал больше задерживаться, оставляя Оби-Вана в тишине комнате с койками.

***

Час он осматривал станцию, ещё час он потратил на дистанционную встречу с директором станции. Как только его непосредственные задачи были выполнены, он зашёл на кухоньку, заполненную питательными батончиками и пакетиками с порошковой едой. Голод скрутил желудок Куай-Гону; он знал, что Оби-Вану сейчас была противна еда, но белок помог бы ему и от тошноты, и от мигрени. Он ел, шагая по пустым строгим залам. Он тихо скользнул в их комнату, надеясь найти Оби-Вана спящим. Но Куай-Гон ощутил в Силе бодрствование своего Падавана, также, как и тянущую боль. Куай-Гон стряхнул свой плащ и собрал волосы в узел на макушке. Рециркулятор воздуха работал довольно слабо, поэтому в комнате было тепло и затхло. Условия, которыми были они окружены, были не из приятных, но они сталкивались с гораздо, гораздо худшим. Если бы не затруднительное положение Оби-Вана, Куай-Гон, вероятно, и не заметил бы небольших неудобств. Он приглушил свет в коридоре и оставил дверь открытой. По крайней мере, от этого будет хоть какое-то движение воздуха. Он встал над койкой своего Падавана. Оби-Ван, казалось, не двинулся с тех пор, как покинул его Куай-Гон часами ранее. — Полагаю, есть ты не хочешь? — спросил он. Оби-Ван вдохнул и выдохнул, отчего поначалу показалось, что он не услышал вопроса. — …голова кружится. Куай-Гон сел рядом. Оби-Ван всегда был склонен не жаловаться о своих болезнях и травмах. Если он так внезапно и открыто признавался о своём состоянии, это означало только то, что ему было очень плохо. Он помнил предыдущие приступы — прошёл почти год с тех пор, когда Оби-Вана скосила подобного рода мигрень. Ему нужна была темнота, тишина и покой. Последнее было самым трудным. Куай-Гон расправил одеяло вдоль тела Оби-Вана, на что тот на мгновение напрягся, но потом расслабился под прикосновением. Осмелевший, Куай-Гон продолжил гладить Оби-Вана по боку. — Учитель, вам не нужно… я слишком взрослый для… — Тише. Я должен не обращать внимание на твою боль? Оби-Ван, должно быть, уловил упрёк в словах Куай-Гона, потому что в следующие мгновение он ещё больше ослабел под покровительством своего Учителя, что было сдачей своих позиций. Куай-Гон коснулся кистью руки головы Оби-Вана и помассировал ему кожу, касаясь подушечкой большого пальца мягкого ученического хвостика. Он почувствовал, как перенапряжённые нервы покалывают в ответ. У Куай-Гона было естественное стремление физически поддерживать и успокаивать своих друзей, или даже страдающих форм жизни, с которыми сталкивался на заданиях. Эта предрасположенность была особенно верна, когда дело касалось его собственного Падавана. Он знал, что он был более физически демонстративен, чем большинство Мастеров, и гораздо больше, чем был его собственный Учитель. И он знал, что он делал это не только, чтобы утешить других, но и для того, чтобы успокоить что-то в себе. Джедаям было позволено проявлять лишь малую часть каждодневной близости. Таков был уклад их жизни. Оби-Ван перевернулся на спину и потёр глаза. Куай-Гон чувствовал упрямую боль, которой Оби-Ван почти кровоточил из своих пор. Он положил большой и указательный пальцы по обе стороны носа Оби-Вана, над его пазухами, и осторожно потёр. И он не сдержал улыбки, когда Оби-Ван издал тихий звук облегчения. Тонкие пальцы потянулись к рукаву Куай-Гона и крепко сжали.