Рябиновые бусы

Ох, девоньки, что вам рассказать? Бывает ли оно счастье-то? А как же, бывает, вестимо. Наше бабье счастье ведь в чем: чтобы муж был хороший да детки ладные, да дом в достатке. Так у меня все это есть, сами знаете. Жанно мой, мужик с пониманием, хозяйственный, непьющий, разве что самую малость - может пропустить пару стаканчиков молодого вина в компании дружков после тяжелой работы, так ведь это не грех. И детки у меня, хвала Создателю, все выжили, все здоровы, подрастают нам с мужем на радость. И в доме все есть не хуже, чем у других: голы-босы не ходим, курица каждую неделю в горшке, урожай градом не побило, корова-кормилица еще молодая, пятым теленочком будет. Иду по праздникам в церковь и душа радуется: детки чистые, послушные, у всех башмачки на ногах, Жанно такой важный в новом камзоле да при шляпе, у меня новые бусы коралловые позвякивают, рдеют на груди, как ягодки рябиновые… Да, бусики рябиновые… Давно это было, тому уж лет двадцать пять, как повесила я низочку ягодок на шею оленю каменному, что в барском саду у пруда. Я ведь еще девчонкой-несмышленышем была, как приметила молодого господина Арно на свадьбе у своей соседки Нинон. Любил наш молодой барин в деревне на крестьянских праздниках бывать. И такой простой, веселый, будто мы ровня ему. Отплясывал вместе с нашими парнями, девок обнимал, а уж смеялся веселее всех. Я его как увидела, так и заприметила для себя. Поначалу боязно было, а потом, как выпили все по кружке красного вина да пошли в пляс, я уж глаз от него отвести не могла – высокий, стройный, волосы светлые развеваются, а в глазах будто темные молнии полыхают, как посмотрит – по коже под рубашкой будто теплая волна пробежит. Только он тогда не смотрел на меня, все больше на Мишель, плотникову дочку. И то сказать, Мишель тогда уж семнадцать сравнялось, как и молодому господину, она первой красавицей на всю округу была, а мне только тринадцать минуло, ноги-руки худющие, на лице одни глазищи и торчали, кто на такую козу драную позарится? Видать, сладилось у них в тот вечер с Мишель, она потом ходила довольная, будто кошка, дорвавшаяся до сметаны, появилось у нее и колечко с камушком красным, и новые юбки. Только недолго это длилось, через неделю господин Арно уехал в Торку, служить оруженосцем. Уехал, да только никак не шел у меня из головы. Вот пошлет мать корову с пастбища пригнать, а мне за кустом бузины молодой господин мерещится. Пойду белье на ручей полоскать, в воде будто волосы его колышутся, а уж на огонь в печи гляну, так и вижу глаза шальные горячие, как угли. Девчонки по вечерам погулять звали, а я не шла, не могла я на наших парней смотреть, все казались неуклюжими увальнями по сравнению с молодым графом. Вдругорядь я его только через год увидала: вроде совсем другой человек – вырос, возмужал, а глаза все те же – горячие да ласковые. Вот тогда я и решила – только ему свое девство отдам. Девчонки об этом частенько шептались. Теперь уж не упомнишь, откуда такой обычай пошел в наших краях, да только раньше, говорят, молодых девок на выданье господа принуждали первую ночь с ними провести. Теперь уж давно господа особой власти над своими людьми не имеют, а только у нас обычай тот остался. Никто никого не принуждает, а многие молодые красотки рады провести ночь с господином графом. И приятно, и почетно, да и к приданому графы Савиньяки никогда не скупились свою лепту добавить. Только ведь не каждая придется по душе барину. Ох, как же я боялась, что не сумею понравиться господину Арно, угодить не смогу. Три года с той первой встречи никак не решалась. В то лето намечался в имении большой праздник, надобно было чистку-уборку произвести, своих рук не хватало, вот и порешил наш управляющий пригласить в помощь дворцовым слугам девушек из деревни, кто порасторопнее да почистоплотнее. А мне только того и надо! Уж больно поглядеть хотелось, где господин граф живет. Мою я полы, выбиваю пыль с мебельной обивки, а сама одним глазком все рассматриваю да примечаю. И какие цветы в вазах стоят, и как лентами портьеры подвязаны, и чем серебро чистят. Удалось в спальне молодого Арно побывать разочек. Я туда как в храм вошла, боялась даже дохнуть лишний раз, украдкой только погладила краешек наволочки на подушке да эфес шпаги над камином – ведь он их касался! А больше всего меня поразило зеркало в малом зале. Я ведь до того себя только в воде ручья да в днище медного таза видела. А тут гляжу – стоит красна девица с косой до пояса, щеки горят, глаза блестят, стан тонкий, грудь высокая… Кабы не вышитая собственноручно блуза, так и не признала бы, что это я. Поглядела на себя, полюбовалась, да и решила: вот такой не стыдно и рябиновые бусы на оленя в графском саду нацепить. А там уж что будет, то и будет. Стала я потихоньку расспрашивать, скоро ли молодой граф из Торки в отпуск приедет. Крестная моя, Сюзанна, на кухне посудомойкой работала, от нее и прознала я, что ожидают господина Арно сей год пораньше обычного, в конце Летних Молний… Уж как я ждала, как готовилась – денег у батюшки выпросила на новые ленты, сорочку по ночам алыми маками расшила (днем-то некогда, летом в хозяйстве в сенокос каждая пара рук на счету), даже пробовала себе щеки свекольным соком подкрасить, да только матушка не дала – говорит, от такой красы все окрестные собаки три дня брехать будут. Рябина в том году уродила обильно, краснеть начала рано, сразу после жатвы, старики говорили – к ранней зиме. А я о зиме не думала, только о приезде графа. И боязно было (девицы шептались, что больно это – в первый раз-то), и радостно. Как только созрели-налились ягоды под окошком, набрала я в подол несколько пригоршен, спряталась на сеновале, да и давай низать на шелковую, заранее припасенную нить. Красивое ожерелье получилось, хоть принцессе впору. Вечером, как подоили коров и угомонилась деревня, я понесла свое послание в графский парк. Было там место в ограде, куда еще в детстве лазили мы с соседскими детьми за сочными сливами-алатками. Господа о том знали, конечно, да только смотрели на наши проказы сквозь пальцы. Вот прокралась я мимо огромного вяза, проскользнула между прутьями и очутилась с другой стороны пруда. Роса уж пала, подол вымок, а мне не холодно было, будто какой огонь изнутри грел. Оленя мраморного я быстро нашла, он белел в темноте. Повязала свой гостинчик на шею, прижалась щекой к оленье морде и шепнула в ухо каменное слова заветные. Уж не знаю, померещилось мне, али правда так было, только потеплели каменные завитки шерсти под моими пальцами и дрогнули рога. Ждала-ждала я господина Арно, да чуть не проворонила. А ведь каждый день бегала на дорогу, что мимо нашей деревне вела к замку. Все-то у меня там дела находились – то овечку потерявшуюся поискать, то к крестной за рецептом сливочного сыра, то каштанов набрать. В то воскресенье был праздник, утром я побывала в церкви, а потом решила ежевики набрать на пироги. День стоял такой теплый и солнечный, будто и не осень вовсе. Прихватила корзинку, обула башмачки, набросила на плечи косынку, да и подалась в ежевичник, что тянулся вдоль тракта. Ягоды уж давно вызрели, крупные, сизые, сочные. Я и не заметила, как надвинулась эта туча, только когда скрылось солнце, подняла голову и увидела прямо над головой черную жуть. Громыхнуло. Я грозы с детства боюсь, такая меня оторопь взяла – одна посреди луга, на дороге ни души, а до деревни бежать и бежать. Вроде бы и не должно в такую пору посреди осени грозовое ненастье быть, а вот поди ж ты. Подхватила ягоды и припустила домой со всех ног, а капли уже падают, крупные, холодные, молнии на полнеба блещут, но всего страшнее громовые раскаты - верно, так пушки на войне лупят. Из-за грохота я и не услышала конского скока, только вдруг прямо над головой раздалось: - Давай подвезу, красавица. Вздрогнула, обернулась – а там Он! Веселый, загорелый, улыбка в пол-лица, а рука в малиновой перчатке уже тянется ко мне: - Не бойся, становись башмачком на сапог. Я тут себя представила – волосы растрепались, ноги-руки об ежевичник расцарапаны, пальцы от ягод черные… Стою, слова вымолвить не могу, а он смеется: - Не бойся, далеко не завезу, а от грозы на коне сподручнее убегать. Тут я и выпалила: - С вами хоть на край света, эр Арно! Сверкнул он зубами, одним рывком поднял меня вместе с корзинкой в седло и тронул поводья. Я сижу ни жива ни мертва, сама от собственной смелости робею, а он наклонился ко мне и шепчет в затылок: - Ты кто ж такая будешь, кареглазка? - Мари Крюшо, господин. - А что, Мари, рябина уже созрела в наших краях? - Я повесила бусы оленю в парке, - шепчу, а у самой в голове мутится от того, что он тут, рядом. - Ну, коли так, то, помнится, тут где-то была заброшенная сторожка в каштановой роще. Мы ведь не успеем до грозы доехать в деревню?- А сам коня на шаг перевел. - Не успеем, - киваю. Мы успели только доскакать до рощи, как хлынул ливень. Уж не знаю, как конь отыскал дощатую хибарку в сплошном потоке холодных струй. С лошади мы сошли насквозь мокрые, граф подхватил меня на руки и внес в сторожку. Так для меня началась другая жизнь. Дома я все делала, как всегда – нянчила малышей, ухаживала за животинами, убиралась и стирала, а все мысли были только о нем, о новой встрече. Каждый вечер выходила за околицу, всматривалась в сгущавшиеся сумерки, слышала знакомый всхрап коня, из темноты тянулись сильные теплые руки, я оказывалась в седле под одним широким плащом с ним, и окружающий мир для меня переставал существовать. Были только его ласки, его нежные губы, его крепкое тело. Мы не говорили о будущем, мы вообще мало говорили. Иногда он рассказывал мне о Торке, о войне, о столичной жизни. Я слушала и впитывала каждое слово. Я знала, что мое счастье ненадолго, я не могу стать его женой, даже постоянной любовницей не буду. И ребенка от него родить не смогу, да и не хочу – какая доля ждет графское дитя в крестьянской семье? Но эта осень была моя! Моя и его. Мы вместе любовались из-под его плаща падучими звездами на черной завесе неба, жевали горьковато-сладкие ягоды рябины, пили из одного стакана терпкое молодое вино и любили, любили, любили друг друга. А еще он дарил мне подарки. И какие же это были подарки! Ожерелье из кроваво-красных кораллов, косынка, расшитая рябиновыми листьями, лаковая шкатулка с красивой молодой парой, заколки в волосы с яркими камушками… Все их я храню до сих пор и передам моей старшей дочери. Сказка закончилась с приходом зимы. Он был честен со мной – сказал, что едет в столицу, а мне лучше выйти замуж, приданое он даст. Я не посмела сказать, что мне не нужно приданое, что я все готова отдать за счастье быть с ним рядом. Не сказала, потому что хотела, чтобы он вспоминал обо мне светло и радостно. По первой пороше он уехал в Олларию, а по весне ко мне посватался Жанно. Ко мне в тот год многие сватались, но я выбрала Жанно, потому что он ничем не напоминал Арно: темные волосы, серые глаза, широкая кость. Приданое я принесла мужу хорошее, а о прочем он не спрашивал. Через год у нас родилась Жанетта, а на следующий год Арно приехал в Сэ с молодой женой. Его близнецы и мой Жюль – ровесники, вот меня и взяли кормилицей к сыновьям графа. Жена у него хорошая, с пониманием. Как узнала, что промеж нас с графом кое-что было, то ни словечка мне дурного не сказала, только усмехнулась да вздохнула, а потом еще ласковее стала. Мы с ней теперь будто заговорщицы или сестры названные. Жалею ли я о чем? Да ни капельки, все у меня хорошо, только сердце иногда по осени защемит, как увижу рябиновые гроздья или падающую звезду. А косынку эту, с листьями рябиновыми я только по большим праздникам надеваю, теперь таких и не делают… Что ты кривишься, Люси? Приметила я тут на днях, как молодой Ли Савиньяк, сыночек мой молочный, возвращаясь с соколиной охоты на твою Мюзетту поглядел. Ну и что, что юнцу всего пятнадцать? Думаю, еще до отъезда в Лаик поладит он с Мюзеттой.