Сладкое только по праздникам

Rosenfeld — Like U

Январский холод стынет за окнами снежной пылью, оседает на внутренней стороне стёкол влажными туманными прикосновениями. Блики прикроватной лампы размазываются по шероховатым серым стенам маслянистым, равномерным шлейфом — почти тончайшее сусальное золото. Высветляют кедровые кроватные балки в цвет топлёного молока. Часы с заточенным в них упорством метронома отмеряют секунды. Тик. Так. Каждые три щелчка воздух в комнате становится на долю процента более влажным, добавляя на и без того запотевшее окно новые дрожащие капли. Тарталья делает вдох на счёт три — на три выдыхает, будто каждая лишняя секунда, которую воздух задержится в его лёгких, замедлит текущее горячим воском время. Два раза в минуту он высовывает язык, чтобы скользнуть самым кончиком по сохнущим губам — серебристый шарик штанги мелькает в полумраке комнаты выцветшим полумесяцем. Чжун Ли знает, как хорошо выпуклый холод металла ощущается на разгорячённой коже, знает, как приятно бывает, когда он выводит круги на налитой кровью головке, знает, что всё дело здесь — в контрастах. Терпеливые, почти невесомые касания вдоль лодыжек против тёмного, несдержанного взгляда. Чжун Ли ухмыляется уголком губ, скользя кончиками пальцев выше: гладкие, упругие икроножные мышцы; мягкие подколенные ямочки — Тарталья бесконтрольно дёргает ногами, ему щекотно; тонкие выпирающие связки, напряжённые бёдра. Чайлд весь — олицетворение его хобби: натянутая тетива, изогнутые плечи, жёсткая рукоятка. В тени спадающей на лоб лохматой чёлки чужие глаза кажутся цвета марианской впадины. На их дне определённо обитают чудовища, чьих тел никогда не касались лучи солнца, монстры, что могут за раз поглотить корабли. Один раз в несколько долгих минут, наполненных лишь шелестом дыхания и скрипом ветра за окном, Тарталья ёрзает по однотонным простыням, тревожа шорохом застывшую тишину, играя мышцами под золотистой кожей, побуждает к действию. Нетерпение написано на его искривлённом в беззвучном стоне лице, оно вьётся на кончиках его ржавых волос, течёт кровью по его выступающим на вздёрнутых предплечьях венам. Чжун Ли спускается пальцами ниже, склоняя голову на бок: напряжённые бёдра; тонкие выпирающие связки; мягкие подколенные ямочки — Тарталья вздрагивает всем телом; упругие икроножные мышцы. Выпирающие полукруглые косточки на лодыжках. Провоцирует. Чужое дыхание сбивается с установленного ритма. Чайлд кидает в Чжун Ли сердитый, недовольный взгляд. Молчит. «Как предсказуемо, — рокочуще шепчет Чжун Ли ему в ответ одним прищуренным взглядом, — ты никогда не умел не вестись на провокацию». И в этом нет ни капли насмешки или оскорбления. Щепотка нежности, ложечка похоти, стакан любви. Чжун Ли проскальзывает подушечками пальцев по выступающим венам на чужих ступнях и разрывает касание. Тарталья пинает его пяткой прямо в живот. Это смешно — и Чжун Ли смеётся, перехватывая чайлдову ногу за лодыжку. Шелест его смеха смешивается с треском январского ветра за окном, ссыпается мурашками на чужую кожу в местах, где Чжун Ли касается её губами, где кончиком носа он вычерчивает ровную линию от лодыжки к внутренней стороне бедра. Матовый желтушный свет лампы растекается по комнате удушливым туманом, оседает пыльцой на серых стенах, высветляет кедровые кроватные балки в цвет топлёного молока. Пальцы Аякса сжимаются в кулаки над ровной линией джутовых верёвок, будто пытаются ухватиться за этот свет, выжать из него хоть каплю терпения. И без того лохматые медные волосы несомненно путаются ещё сильнее, когда Тарталья ведёт головой по подушке, изгибаясь всем телом, будто змея, пытается устроиться поудобнее. В пристальном, немигающем взгляде — закипающий расплавленный свинец, что вот-вот перельётся через края крохотного керамического тигля, Чайлд облизывает губы, почти не прекращая, едва заметно вздрагивает от щекочущих чувствительные ноги прикосновений, но молчит. Следует их уговору. В нём играют в салочки любопытство, предвкушение и азарт — больше, чем что-либо ещё. Чжун Ли отклоняется назад, давая чужой ноге упасть себе на бедро, тянется ладонью к полу, где лежат подготовленные верёвки. Перед глазами проносятся очертания интерьера: шкаф-купе, занимающий всю стену, позолоченный силуэт в одностворчатом высоком зеркале, комод с растёкшейся по нему листьями монстерой. Чайлдова нога, так неосторожно оставленная без присмотра, упирается ступнёй в пах, Тарталья наклоняет её вбок, укладывая выемкой поперёк натягивающего бельё ствола, медленно ведёт вверх, собирая ткань в крохотные складки и посылая по телу волны мурашек. Этого следовало ожидать, и поэтому Чжун Ли старательно не обращает на чужие движения внимания, выдыхая носом, вытягивает таки моток верёвки на кровать. Изо рта Тартальи доносится едва различимый звук: громче, чем дыхание, тише, чем шёпот, будто слово, которое прокатилось по языку, но не успело оформиться, прежде чем его забрали обратно. Удивление и предвкушение светятся в чужих глазах искрами костра, вспыхивают нетерпением, как лесной пожар, который вместо воды попытались затушить керосином. Чжун Ли обхватывает пальцами тревожащую его покой ногу, отводя в сторону, перекидывает через лодыжку соединённую вдвое джутовую верёвку. Узел ложится на заднюю сторону, торчащий длинным концом верёвки, тени неровной чайлдовой чёлки спадают ему на глаза причудливым узором, выделяя появившуюся на губах ухмылку. Тарталья охотно подчиняется — даже слишком, когда Чжун Ли сгибает его ногу в колене, прижимая пяткой к обнажённой ягодице, взволнованно, предвкушающе ёрзает, вертя связанными за головой запястьями и вытягивая шею, когда верёвка проходится по внешней стороне бедра, оборачиваясь вокруг, сгибая ногу чуть сильнее и возвращаясь к узлу на лодыжке. Дыхание замедляется, будто он пытается не туманить окна сильнее или не дать себе распалиться ещё больше, хотя кожа под пальцами Чжун Ли и без того горит. Верёвка проходит под витком с узлами, делает ещё оборот вокруг бедра, в другом направлении, снова проскальзывает под узлы и делает очередной оборот. Чжун Ли натягивает её пальцами, прослеживает силу натяжения, чтобы случайно не надавить слишком сильно, потому что знает, что даже если Тарталье будет больно — он ничего не скажет. Не из-за существующего между ними уговора, а скорее из-за желания получить больше острых ощущений. Последний виток обмотки ложится почти по середине голени, зацепляется выпуклым узлом сверху, затем проходит между внутренней стороной бедра и гладкими икрами, закрепляясь очередным узлом возле первоначального. Только закончив с обвязкой одной ноги, Чжун Ли поднимает взгляд к чужому лицу, попутно рисуя путь по тазобедренной складке, по лежащему на животе подрагивающему члену, по рвано вздымающейся грудной клетке с блёклыми полосками старых шрамов, по выступающим ключицам и треугольнику шейных мышц, прежде чем встретиться с впадиной синих глаз. Тарталья улыбается почти безумно, белые зубы выделяются дугообразным росчерком, почти оскалом. Чжун Ли готов поставить всё своё состояние на то, что внутренне Аякс материт его всеми известными ему словами за медлительность. Умоляет растянуть эту пытку ещё на секунду дольше. Он не любит так: долго, терпеливо и с нежностью. Его кредо — это что-то быстрое и шальное в туалете кинотеатра; что-то агрессивное у кухонного гарнитура после затяжного спора; что-то резкое и мокрое в прихожей после вылазки в ночной клуб с друзьями. Хотя «не любит» здесь не правильное слово. Скорее, он любит это слишком сильно, сильнее, чем всё остальное. Когда так. Когда условия мешаются с напряжением, когда кто-то из них лишается одного из своих привычных инструментов обладания: будь то повязка на глазах, наручники на запястьях, кляп во рту или плотные наушники. Когда время размазывается воском на взмокшей коже, стекает с кончика члена сочащейся смазкой, искрится мурашками от малейших касаний. Тарталья считает, что сладкое следует есть только по праздникам. Чжун Ли ведёт пальцами по рёбрам натянутой обвязки: контраст жёсткой, скрученной джутовой верёвки с тёплой и мягкой кожей ощущается иначе, чем во время самого процесса: интимнее, чувствительней — Чжун Ли замечает, как дрожат тени на чужих ресницах от каждого прикосновения. Второй моток ложится сдвоенным концом на другую лодыжку, повторяет путь вслед за сестрой: узел, круг вдоль бедра, петля, ещё один круг… Чжун Ли проводит сухими ладонями по связанным бёдрам, любуясь своей работой и втайне надеясь, что не затянул верёвки слишком сильно, садится на пятки, выпрямляясь, поднимает чужие ноги вверх, отрывая от тёмной простыни и раздвигая в стороны. Вид, конечно, впечатляет. Он и не думал, что получится так. Аякс смотрит на него снизу вверх полыхающим лесным пожаром, жерлом извергающегося вулкана, раскрытым печным устьем. Запрокинутая голова покоится между предплечий, растекаясь языками медного пламени во все стороны, из-за чего взгляд кажется надменным, выжидающим, опасным. Будто у затаившегося в засаде зверя, приготовившегося к прыжку. Из-за этого и ещё из-за распахнутой, тонкой улыбки на влажно блестящих губах, из-за языка, кончик которого касается их уголка изнутри, не позволяя сомкнуться. Тарталья дышит насыщенным влагой комнатным воздухом и всё никак не может надышаться. Чжун Ли наклоняется вперёд, давя связанные бёдра вниз, к тяжело вздымающейся грудной клетке. Глаза Аякса вблизи кажутся ещё темнее из-за вспыхивающих в них масляных бликов лампы, глубже, чем марианская впадина, страшнее, чем все обитающие в ней чудовища. Чжун Ли любит их до безумия. Любит едва заметные точки веснушек на загорелых щеках, изгиб вскинутых в немом вопросе бровей. Любит то, как Тарталья улыбается в поцелуй, закрывая глаза, поддаваясь на мгновение, а после, довольный, перехватывает инициативу, кусая губы и нетерпеливо собирая вздохи. Любит гладкость титанового шарика по сравнению с шершавостью чужого языка. Любит то, как Аякс выгибает спину, соприкасаясь своим взмокшим торсом с чужим, трётся болезненно твёрдым членом о ткань чужого белья, целуя глубже и злее, чтобы не издавать звуков — он всё ещё следует правилам. Чжун Ли отстраняется, когда неудобно расположенные позади руки, держащие чужие колени, начинают затекать. Садится на пятки, свысока осматривая тот рвано дышащий беспорядок, в который под ним превратился Аякс. А они ведь ещё даже толком не начали. Оставшиеся концы верёвки, торчащие по бокам, Чжун Ли тянет наверх, к балкам в изголовье кровати, с предвкушением прослеживая волны дрожи под чужой кожей, привязывает их по разные стороны головы. Последним коротким мотком он соединяет узлы на лодыжках, почти соприкасая пятки. И только после этого медленно снимает с себя влажные боксеры, скидывая их на пол около кровати и замирая на коленях, наслаждаясь распластавшимся видом. Тарталья ёрзает, чуть более неповоротливо, кусает губы, опускает дрожащие веки, ставя себе ещё одно условие. Маслянистые тени ложатся на его лицо трепетно и нежно, будто золотистая пыльца. Ветер за окном шепчет в запотевшие стёкла что-то о грации и изгибах греческих скульптур, о том, что их красоту явно переоценивают. Чайлдова грудная клетка вздымается быстро и рвано, накапавшая с кончика члена смазка тонким прозрачным росчерком стекает к пупку. Щелчок открываемой бутылки лубриканта в тишине комнаты звучит как выстрел, как киношная хлопушка, ознаменовывающая начало сцены. Аякс неосознанно вздрагивает, улыбаясь, поджимает пальцы на ногах, пытаясь повести ступнями в стороны, но лишь натягивает связывающую их верёвку. Такой, раскрытый и ждущий, закрывший в предвкушении глаза, дрожащий от перевозбуждения, он кажется настолько же прекрасным, как и когда возвышается над Чжун Ли сам, со своей нахальной ухмылкой и кожаными перчатками на ладонях. Прекрасным, но по-другому. От такого Аякса у Чжун Ли внутри всё тянет и скручивается, растекается по телу выжидательными мурашками, искрами в желающих обладать пальцах. Пусть Аякс и говорил, что растянул себя перед чужим возвращением из магазина, Чжун Ли всё равно начинает с одного пальца. Обводит вход по кругу, влажно скользит внутрь, не встречая никакого сопротивления. Только после этого добавляет второй, разминает мышцы изнутри, двигая пальцами и стараясь не задевать простату. Тарталья запрокидывает голову сильнее, обнажая двигающийся туда-сюда кадык, распахивает искусанные губы, шумно дышит. Третий палец входит тяжелее, и Чжун Ли тратит несколько лишних минут на то, чтобы подготовить Аякса лучше, чтобы свести неприятные ощущения к минимуму. Быть может, немного издевается, наблюдая за тем, как от каждого движения поджимаются пальцы на чужих ногах, за тем, какими полными горячего нетерпения и перевозбуждения выдохами вырывается раскалённый воздух из чужих лёгких. Любуется тем, насколько явно мазохистски Чайлд наслаждается своей беспомощностью. Его собственное желание теплится в животе текучей магмой, накаляется ускоренным биением сердца в венах вдоль налитого кровью члена. Это почти пытка — не касаться себя и не давать себе волю, растягивая кого-то другого, но Чжун Ли любит, когда долго, размеренно и с отдачей, даже сильнее, чем Аякс. Когда он вытаскивает пальцы, Чайлд протестующе мычит, стискивая распухшие губы и пытаясь выгнуться спиной, но терпит неудачу. Чжун Ли проходится кончиками пальцев вдоль чужих тазовых косточек и рёбер лишь для того, чтобы наказать его за несдержанность. Собирает дрожь и мурашки горячими ладонями, целует начинающие трястись в обвязке колени со всей нежностью и обещанием. «Сейчас будет хорошо». Он входит в Аякса медленно, предварительно добавив лубриканта и хорошо себя смазав, гладит напряжённые мышцы ягодиц, сжимает зубы, не позволяя себе сорваться. Он всё ещё не хочет делать Тарталье больно, хоть и знает, что тот точно не будет против. Но в их сладких праздниках не должно быть места ни грамму перца, так что он сдерживает себя, входя до конца и упираясь низом живота в чужие подрагивающие ступни. Тарталья дышит так, будто пробежал марафон, цепляется пальцами за свои волосы, предэякулят собирается белёсой лужицей у него в пупке. Чжун Ли опускается ниже, между пяток, меняя угол, выходя почти полностью и входя медленней и мягче. Довольно улыбается, когда Аяксу таки не удаётся сдержать надрывный, плачущий стон. — Хочу тебя слышать, — шепчет Чжун Ли в раскалённый воздух комнаты, и его собственный голос кажется ему неиспользованной наждачной бумагой, шелестом сухих листьев по осени. Аякс стонет снова, на этот раз громче, будто издаёт этот звук всем своим телом, когда чужой член снова достаёт до его простаты, и это почти похоже на рыдание. Чжун Ли вплетает свои пальцы между верёвок на чужих трясущихся бёдрах, входит глубже, проскальзывая вдоль этой точки. Он берёт медленный темп, щадящий в любой другой момент, раскачиваясь в накатывающем волнами удовольствии, но с каждым толчком чайлдовы ноги трясутся всё сильнее, а стоны срываются на откровенные всхлипы. — Пожалуйста, — хрипит он на выдохе между толчками, дрожаще вскидывая бёдра, когда Чжун Ли почти выходит из его тела, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… «Он мог бы кончить и так», — думает Чжун Ли, отклоняясь назад и проезжаясь головкой прямо по чужой простате, что вызывает очередной умоляющий всхлип. Чужой член покраснел и лежит на подтянутых мышцах живота в натёкшей лужице смазки, напряжённые яйца подтянуты. Его собственные мышцы горят от напряжения, а дыхание сбилось окончательно, вырывающееся из грудной клетки хриплыми стонами. Чжун Ли может заставить Чайлда кончить только от медленных, глубоких толчков внутрь него, если захочет. Но всё-таки Аякс его попросил. Чжун Ли тянется ладонью к чужому члену, проходясь вдоль него кольцом пальцев в такт своим толчкам — это немного неудобно из-за мешающих верёвок, но он не будет жаловаться. Чайлдов стон срывается в задушенный хрип, когда он спустя несколько движений рукой кончает себе на живот, сжимая кулаки над головой и содрогаясь всем телом так сильно, что Чжун Ли почти выскальзывает из него, продолжая двигаться между сжимающимися мышцами и добирая чужое удовольствие по капле. Он выходит из него совсем, когда Тарталья пытается отдышаться, продолжая трястись, и быстро доводит себя до разрядки, пачкая верёвки и чужой торс ещё больше. Окружающий мир на секунду темнеет, а затем вспыхивает разноцветными бликами, оседая синевой чужих приоткрытых глаз на веках. После они, потные и липкие, лежат на смятых к центру простынях и молчат. Чжун Ли дышит запахом чужих волос, что всё ещё пахнут его любимым цветочным шампунем, обводит пальцами следы от верёвок на чайлдовых запястьях. Мир за запотевшими стёклами кажется серым и ненастоящим, будто мираж, будто чья-то некачественная выдумка. Ветер скребётся в окна с ноющим, тоскливым воем, просясь внутрь. Тарталья целует его солёную от пота шею, улыбаясь спокойно и нежно, шепчет что-то о том, что ещё минуточку, ещё две — и они пойдут в душ смывать с себя остатки терпеливой, тягучей любви. Чжун Ли знает, что ему, скорее всего, придётся тащить Аякса в душ на руках, так как чужие ноги всё ещё слегка подрагивают в переплетенье его собственных. А ещё он знает, что если они не встанут с кровати в эти одну-две минуточки, то точно уснут в этой пахнущей сексом перебуробленной кровати и потом будут жаловаться на ноющие мышцы. Но это в любом случае будет потом. Сейчас Тарталья щекочет дыханием его шею, переплетает свои пальцы с его пальцами. И шепчет, устало и нетерпеливо, потому что он не умеет ждать: — Пошли в душ.