christmas tree on new year's eve.

      Праздновать новый год грустно лишь в двух случаях — когда нет ëлки или нескольких лишних тысяч на карточке. Если эти два условия случайным образом друг друга дополняют, спасти праздник может только дед Мороз с бутылкой водки и мешком денег за спиной.       Достоевский в очередной раз заглянул в холодильник, чтобы обнаружить там скромный запас оливье, подаренного однокурсницами, и пары консерв с селëдкой. Даже церковные мыши побоялись бы жить в этом белом холодном шкафу — уж очень велик риск быть съеденными злобным голодным студентом. Впрочем, в окне между потоковыми лекциями Фëдор узнал, что мыши, к великому сожалению всего курса, не замена обычной человеческой пище, так что есть их не только не вкусно, но и слишком сложно — совсем не разобрать, где у них там рожки, ножки и прямая кишка.       Этот новый год Достоевский решил отметить в одиночестве. Мать с сестрой долго упрашивали и ругались, но добиться своего так и не смогли. «Жалко деньги на билеты тратить, еще и сессия на носу», — отмахнулся Федор, и отчасти это действительно было правдой: о том, что он разделался с экзаменами еще в середине месяца на правах иногороднего родственникам лучше не знать. В конце концов, выбить себе дополнительную недельку-другую отдыха казалось очень заманчивым решением, достойным как минимум автомата по теории хороших идей, если бы такой предмет существовал. Однако реальность оказалась той еще тварью, и в итоге в канун праздника Достоевский остался без елки, денег и банки жигулевского на крайний случай: последняя валялась в мусорном ведре, выпитая залпом всего пару минут назад.       На часах пробило десять, когда очередную поздравительную речь ведущего «Голубого огонька» прервал телефонный звонок. В удивлении Федор глянул на экран и тут же вздохнул — звонила мама. — Сынок, Федя, здравствуй! Ну что, салатиков наготовил? — на той стороне слышались те же поздравления, что и из его телевизора. — Хотя можешь не говорить — сама знаю, ничего ты не делал. Снова оздоровительное голодание? — Никакого голодания, и салат у меня есть. — Достоевский глянул на оливье, на вид вполне съестное, и хмыкнул. Из телефона послышался смех — неужели сестра? — Передавай спасибо доброй женской части группы, что такому сычу как ты хоть что-то подарили! — ну точно сестра; на лицо сама собой поползла улыбка. — Я тебе, сынок, почему звоню, — было слышно, как мать забрала телефон. — Мы по магазину интернетному елку заказали прямо на твой адрес. Хотели тебе и еды купить, да не принимают заказы уже. Чудо, что за дерево взялись. — Спасибо, мам. — Не спасибкай мне тут. Курьер через час приедет, скорей игрушки доставай. Чтобы отпраздновал как полагается, понял меня? — Понял. — Вот и все. С наступающим тебя, не забудь президента включить.       Трубку повесили прежде чем Федор успел попрощаться; пустота отозвалась гулом телефонных гудков. На душе было странно и жутко приятно: родственники заботятся о нем даже сейчас, во время суетной новогодней ночи после его трусливого отказа. Можно, наверное, последовать совету и достать-таки украшения, а то совсем уж несолидно получается.       Кружащий за окном снег отражал желтые огоньки гирлянды, повешенной на окно. Почему-то это показалось самым важным в украшении дома и было сделано в первую очередь. Следом развесились по углам разного рода дождики и бубенчики; мишура раскрасила многострадальный холодильник в издевательски-зелёный цвет, а на входную дверь приклеился свежий на вид венок. Последним стал ноутбук — добрые двадцать минут Достоевский листал картинки в яндексе, выбирая на обои подходящую. Вот эта, с красивой Снегурочкой и ее красноносым дедом, подойдет.       Федор глянул на часы — без пяти одиннадцать. Телефон уже начал звенеть уведомлениями о поздравлениях из групповых чатов, и идея провести время за просмотром «…огонька», выключив оповещения, неожиданно поднялась в мысленном списке на первое место. В конце концов, у русских артистов просто не может быть плохой музыки, правда ведь? Из телевизора почему-то заиграли совсем уж не новогоднюю «Траву у дома», и Достоевский подумал, что сегодня, быть может, и вовсе не плохой день, а виноват только он и его характер.       «Земля в иллюминаторе видна…», а из окна третьего этажа не очень. Соответствуя концу декабря, вместо жиденького снежка повалило как из большой пуховой подушки. Под белым покровом скрылся весь город, и только иногда проглядывали меж снежных волн оранжево-разноцветные окна домов. Пронзительно затрещал старый, еще советский, замок, но настолько он вписывался в эту зимнюю, уютно-зелёную пору, что был не сразу обнаружен Федором. — Здрасьте! — брякнули ему с порога, стоило приоткрыть дверь. — Елка, красивая, как и заказывали!       Никакой елки Достоевский не увидел, зато успел бегло осмотреть курьера. Высокий, худощавый и весь белый — а, нет, это снег, — вот и всё, ничего примечательного. Улыбается, правда, как полнейший идиот, но это так, мелочи. — Такая только проблемка, — между тем продолжил долговязый парень, не спеша заходить. — Ты у нас последний клиент, так что над упаковкой никто не старался. Упаковали вот так, — он резко крутанулся на носках ботинок, поворачиваясь спиной. — Вместе со мной.       Под тихий вздох дверь открылась полностью, и Федор отошел, впуская ель вместе со случайно прилипшим к ней человеком.

***

— Гражданин, постойте, пожалуйста, я же еще даже шутить не начал! — Как ты по-другому предлагаешь-то? — Никак не предлагаю, меня резать не надо, я не салат!       Достоевский, прости господи, ненавидит людей. Разве сложно понять, что когда к ним подходят с мясницким ножом, это лишь необходимость, чтобы отрезать с их спины свою елку, а не покушение на жизнь, здоровье и прочую чепуху? — Можешь, конечно, оставаться примотанным, но предупреждаю: будешь стоять у меня в комнате неделю. В разноцветных шариках. — Понял-принял, моя спина полностью в твоем распоряжении.       Если упаковывать заказ и поленились, то изоленты явно не пожалели. — Курьер. — А? — У тебя фетиш на связывание, что ли?       Из-под елки вылетела шапка, до этого покоившаяся на голове хозяина. — Ни в коем случае, извольте! С чего вдруг такие мысли? — парень повернулся, как-то случайно глянул на кучу изоленты рядом с собой и, осознав суть шутки, рассмеялся. Звонкий хохот на миг прервал попсу из телевизора своими задорными нотками. — Ну и шутник! Десять баллов в копилочку, молодец. — А я может и не шутил вовсе. — Тогда отвечаю максимально серьезно и честно: у меня фетиш не на связывание, а на отрывание от елки в незнакомой квартире в канун нового года.       Сказал и снова смеяться начал. Передачи с красивыми певучими женщинами явно меркнут на фоне этого парня. «Люди с ним, потому что он смеется», — подумалось вдруг: «А смеется он часто».       Вся изолента переместилась на пол, и Федор наконец смог разглядеть, что подсунул ему этот долговязый со странной ухмылочкой. Ель действительно оказалась красивой: метра два в высоту, добротная, с широкими свежими лапами и темно-зеленой хвоей; даже самые невзрачные игрушки смотреться на ней будут по-царски. В приложение к дереву все еще шел курьер, почему-то уже повесивший светлую куртку на крючок. Он как раз наклонился, чтобы развязать шнурки ботинок, как из-за ворота выпала и повисла… коса? — Тебе явно помощь понадобится, вот и раздеваюсь, — курьер улыбнулся на неоднозначный взгляд Федора, направленный, впрочем, на его волосы. — Ну, показывай давай, где в этой пещере елочные украшения.       Достоевский благоразумно промолчал, сам для себя решая задать вопрос о внешнем виде парня позже; указал рукой на единственную комнату и с видом смирившегося мученика пошел заваривать чай. — Сюда ее, проклятую! — Тут она поприятнее выглядит. — Тогда сюда бусы вон те, красненькие.       Увешанная дутыми шарами и стеклянными зайцами ель стойко выносила очередную перевязку — на этот раз мишурой и бусами. Финальным штрихом стал глянцевый наконечник, который Достоевский водрузил на вершину под строгим надзором курьера. — Вот, кажется, и все, — Федор в очередной раз взглянул на часы, отмечая для себя совсем уж неожиданные полдвенадцатого. — Ой, тут до нового года полчаса. Получается, остаешься. — Выбора у меня нет? — Есть, конечно. — Тогда торжественно заявляю, — парень вскинул руку вверх, хихикнув. — Я остаюсь! — Чего и следовало ожидать.       Пока худо-бедно накрывали на стол, Достоевский своим гениальным аналитически-математическим умом старался решить пару вопросов. Первый: почему он пустил к себе праздновать этого фриковатого доставщика, которого и видит-то в первый раз? Ответ нашелся быстро: Федор, глупое создание, не отказавшееся от эмпатии, сжалился над бедным человеком, жертвуя возможностью отметить в одиночестве. Второй, ответить на который самостоятельно было бы затруднительно: — Постой, как тебя вообще зовут? Курьер перестал нарезать хлеб и хлопнул себя рукой по лбу: — Упс, забыл сказать! Николай Гоголь-Яновский, третьекурсник медфака такого-то университета, адрес и номер телефона нужны? — Обойдусь. Гоголь, значит… — Достоевский хмыкнул. — Я Федор, приятно познакомиться. — И ничего больше не сказал, жуть какая, — Николай скрестил руки. — Технарь, сразу понятно. Не работаешь, зато на красный диплом идёшь.       Гоголь снова взялся за нож, а Достоевскому осталось только удивлённо приподнять брови: наблюдательный, чертила, и неплохо готовит, судя по тому, как кухонный прибор в руках держит. — Не смотри на меня как на шеф-повара, у меня просто была долгая медицинская практика, — Николай подбросил нож, и тот приземлился обратно в руку. — Шучу-шучу. Это меня бабуля научила; еще научила пирожки с капустой готовить, а я их обожаю! Вот как в десять лет к ней подошел, говорю: ба, я тоже готовить хочу, — а она и стирать, и шить, и вязать научила!.. В общем, хозяйственный я, все умею.       Гоголь повернулся к ящикам, выискивая что-нибудь съестное, пока Федор незаметно пробрался к раковине. Почему-то стало совестно за грязную посуду перед этим гуру поварешек. Под одобрительный смешок Николая тарелки освободились от зарослей плесени, а некоторые даже поменяли цвет, чему Достоевский был сильно удивлен. «Ну точно программист какой-нибудь», — подумал Гоголь. — Николай? — Чего тебе? — Зачем ты взялся за это поручение? Ты домой не успел.       Оба покончили с делами и теперь тащили кухонный стол в комнату, поближе к телевизору. — Все просто, гражданин Федор. Я вообще-то думал, что везу новогоднее чудо бедняжке-девушке, и только на полпути меня предупредили, что заказчик вовсе не Мария расчудесная (это твоя мама? сестра?), а задрот, забывший о существовании праздников. — Ну и подонок. — Подушка влетела в стену в том месте, где мгновение назад была голова курьера; тот скатился под стол и смешно дергал ногами, не зная, куда их деть. — Снова пошутил! Чувство юмора у тебя мертворожденное? — Гоголь вылез обратно на диван, поправляя волосы и посмеиваясь. — Так вот! Правда в том, что… — Коса у тебя зачетная. — Что? — Ничего.       Николай прокашлялся: — Короче, не мог я оставить кого-то без елки — это же полностью новый год сорвет. И пускай домой не успею, потому что тот, кто заказывает такую вещь перед самым праздником, гостей уж тем более не позвал. Гуманитарная, как гр-рится, помощь нуждающимся. Ой, Федя, там президент говорит!       Гоголь вскочил бы, да стол слишком плотно придвинут к дивану. Патриот, видать. Достоевский сунул в рот бутерброд с оливье (стоило отдать ему должное, получилось очень неплохо) и честно постарался слушать. Старик Владимир Владимирович молодец, хорошо говорит: можно и проникнуться, если воспринимать всерьез. На завершающих словах Федора резко ткнули в бок и зашептали куда-то в висок: — Надо желание загадать под бой курантов! — Какое еще желание? — Ручки давай!       Как-то автоматически рука потянулась за письменными принадлежностями. — Пиши! — в руку сунули салфетку. — Что писать? — Желание! Пока куранты бить не закончат.       Раздался первый удар. — Так мне и не нужно ничего. — Все равно пиши! Первое что в голову придет.       Федор взял ручку и вывел на салфетке что-то косым почерком. Било пятый раз. — Написал? Теперь ешь! Не смей мешкать, вот так, в комочек и проглотил. — Гоголь продемонстрировал, пришлось повторить. — Всё? — Не всё. Теперь выпить надо, за новый год. — У меня только одна кружка. — Тащи!       Достоевский метнулся за посудой, пока Николай движением матерого фокусника выудил откуда-то бутылку, откупорил и вылил часть в подоспевшую чашку. — Пей.       Пара глотков, десятый удар. — Еще пей!       Судорожные три глотка, кружка тут же сорвалась с губ, а ее содержимое опрокинулось в довольного Гоголя. Последний удар. — С новым годом, Федор, — кружка со стуком вернулась на стол. — С новым счастьем! — Ага. — Чего «ага»? — Да так, — Достоевский повернулся к телевизору. — Спасибо за праздник, что ли.       Рассмеявшийся по-доброму Николай подцепил бутерброд и откинулся на спинку. Пожевал немного, ахнул: — Вспомнил! Ты чего загадал-то? — А ты? — Секрет. — И у меня секрет. — Я, значит, тебе елку, новый год, а ты мне вот так?! Оскорблен до глубины души. — Все равно не скажу. — Ну ты и чертила. Колись, окаянный! — Нет. — Позорище…       Под музыку из старого телевизора, под шум соседей и взрывы салютов бесшумно кружил снег, все падая и падая на каменные тротуары. Когда вместо белобородого красноносого деда в канун нового года к тебе в квартиру гулким вихрем врывается парень в солнечно-желтой куртке, с косой как у Снегурочки и пушистой елкой за спиной, не стоит переживать за свой праздник — он станет самым лучшим за всю жизнь; и совсем не важно, есть ли в твоем холодильнике тарелка вчерашнего оливье.