Говорят, время лечит — но где же его взять?

Сердце болит, тянет, ломит, словно некогда сломанная нога в дождливую погоду. Спрятанное в грудной клетке, за рёбрами и мышцами, до него дотянуться можно только стрелой — или точно подобранным словом. "Дочка, подойди" Глаза — больше не светло-голубые, как у меня, а тусклые, серые, — смотрят мимо; в лицо ты больше не смотришь. Ни мне, ни кому другому. Руки — тонкие, худые — крепко хватаются за одеяло, то ли потому что не разжимаются, то ли чтоб хоть как-то почувствовать реальность. А ведь реальность такая... мерзкая. Отвратительная. Ломающая не кости, но людей. Нашу семью так точно. Если бы я могла, я бы не чувствовала ее. Вечно жила в своем самом счастливом возрасте: бегала по полям босоногая, покупала дешевое мороженое на всю семью, ходила с тобой в лес пострелять и смеялась каждый раз, когда попадала — а попадала часто, почти всегда в самое яблочко, — и слушала, как ты меня хвалишь, мол, дочка, талант-то у тебя мой, вот денег накоплю немножко и куплю тебе ружье, хорошее, надёжное. И голову под редкие поглаживания подставляла. Собирала огромные букеты васильков и гадала на ромашках, в хорошую погоду устраивала перегонки то с ветром, то с щенком, а в грозы пряталась под крышей и засыпала, пока рядом ты читал книги. Только в прошлом все это. Сейчас в нашем маленьком доме не слышно ни смеха, ни радостных песен, — тишина захватила его, обняла своими паучьими руками и отказалась отдавать. Я хожу на цыпочках, боясь разбудить тебя, уставшего бороться со своей болезнью, кое-как заснувшего — мимолетная передышка от всепоглощающей боли; бабушка убавляет звук телевизора почти до минимума и долго смотрит его, даже не осознавая происходящее там; дядя старается не появляться дома, а когда появляется — то прячет бутылки и глаза. Все прячутся друг от друга, словно так можно справиться с болью, притвориться, что ничего не происходит, и наша семья все еще счастливая, радостная, веселая, и дом наш полон гостей и сладостей, и смеха, и тепла. Сейчас гости к нам не ходят. Никто не хочет ходить туда, где поселилась печаль. Где каждый смотрит на вас так, будто хочет обвинить. Почему мы, а не вы, не соседи, не другие люди? Почему именно мы должны так страдать, пока другие празднуют, пьют шампанское и не упускают возможность повеселиться? Я ношу эту мысль в голове; баюкаю, словно ребенка, ласкаю, нахожу таким образом то ли утешение, то ли способ держать себя в руках, что получается хуже некуда. Хочется расплакаться, совсем как в детстве, только успокаивать никто не будет — их самих бы успокоить, прижать поближе, погладить по голове, мол, все пока плохо, но держись, это только пока. Сердце болит и тянет; я смотрюсь по утрам в зеркало и не вижу собственного лица. С детства мне все твердили, что я твоя копия: глаза, улыбка, походка, предпочтения и даже хобби. Если я твоя копия, то могу ли я заменить тебя? Забрать твою боль, чтобы хоть одну ночь ты мог спать спокойно. Или забрать болезнь — пусть в моем теле растут метастазы, пусть мне придется пить таблетки и ходить по врачам. Если бы я могла, я бы так и сделала. Веришь? Упертость у меня твоя; если что-то решила — то сделаю, ни упреками, ни криками не переубедишь. Только это невозможно. И все, что остается, так это таскать воду и держать за руку. Держать руку на пульсе, понимаешь? Мне бы поторопиться: времени-то у тебя осталось мало, так мало, что даже страшно становится; врачи все смотрят в сторону, говорят, мол, ну зачем другие лекарства?.. Но страх берет за душу — или то, что от неё осталось. По ночам я молюсь всем, кому можно: богам, дьволам, духам; может быть, кто-то и забрал у меня кусочек души за час твоего спокойного сна, за час твоего осмысленного бодстровования и разговора. Мне не жалко души — мне ничего не жалко, только бы ты прожил еще день, месяц, год. И если сердце ощущается тяжестью в груди, словно я уже побывала на твоих похоронах и кинула горсть земли на гроб, то все в порядке. Я сильная, я справлюсь. Боль мне привычна. Хочется не сердце — камень. Твёрдый, непробиваемый, ничего не чувствующий. Чтоб по ночам не сжиматься от тихих хрипов, чтоб не прятать красные, после долгого плакания, глаза, чтоб могла смотреть на чужие страдания... и не страдать самой. "Дочка, где ты?" Я здесь, дедушка. Живая — бледная, с красными глазами и синяками под ними, уставшаяся, не смеющаяся больше. В старой футболке, одним летом стащенной у тебя, с грязными волосами, я совсем не похожа на саму себя — на ту девчонку, что ты запомнил. Не ношу больше белые платья, кос не заплетаю. Ничего не хочется, знаешь? Только лечь рядом и умереть. Но я почему-то все равно жива — дышу, глажу по волосам, таскаю тебе чай и уговариваю съесть хоть что-нибудь. А ты, дедушка, одной ногой в могиле. И никто не знает, когда смерть окончательно заберет тебя у нас. Пожалуйста, побудь с нами еще немного. Я пока не готова с тобой расставаться.