Воины Света

не помогут мне молитвы — ведь сегодня исход иной. и на поле смертельной битвы я бросаюсь в последний бой.

      Недавно, идя в школу по пустынной улице утреннего города (всë ещë немного чужого мне), я услышала, как небо поделилось со мной откровением.       Ещё не до конца взошедшее солнце сияло на небосклоне, освещая розовыми переливами изгибы горизонта и лужи на асфальте, в которых колыхалась встревоженная моей ногой вода. Прохладный воздух обжигал горло, а ветерок развевал пряди, заставляя щуриться и то и дело сдувать волосы с лица — несомненно, тот день начинался как один такой же из бесчисленного множества, в тенях чисел которых я едва не потерялась, пока не завернула на большую улицу, что вела к назначенному месту.       Сегодня я вышла раньше: и всë равно машины носились туда-сюда, а пыль из-под их колëс билась в нос знакомым смрадом, люди уже сновали мимо меня, будто не видя — заставляя то и дело одëргиваться, будучи задетой чьей-то тяжëлой сумкой. Я начала разглядывать их лица — у меня с детства привычка такая. Идти по улице и смотреть на всё вокруг, в глаза прохожих, пытаясь прочесть сокрытое, в капли на чужом окне, за которым — пелена, а за пеленой — такая же чужая жизнь с привкусом чего-то горького. Я смотрела в лужи с отражением серого неба, на трещины в асфальте, безотчетно считала шаги и молчаливо наблюдала, выискивая в этом городе хоть что-то похожее на свой оставленный за километрами, волнениями и чертой прошлого маленький дом.       С этими улицами меня связывали не воспоминания, не светлое детство, не приключения и не цветущий сад, не развалины кинотеатра и не жуткие деревенские легенды, а только слëзы и сердце, с каждым стуком кричащее «тебе здесь не место».       Машины пронеслись рядом с обочиной, а я, задумавшись, чуть ли не сошла с пешеходной зоны — дëрнулась влево, вздыхая и думая о том, что в оставленном «было» такого количества автомобилей тоже не было. Дорогой хранимый в памяти покинутый город, который многие называли крошечным, грязным и неразвитым, знал бы ты, как я сейчас скучаю по тебе.       Холодные стены и моросящий дождь не должны видеть моей боли, как и прохожие с одинаково ничего не выражающими лицами — лишь только подавить громкий вздох и поправить рюкзак, небрежно висящий на плече.       Я продолжила смотреть в лица незнакомых мне людей (а вот в своём маленьком городе знала почти каждого из нашего района) и не увидела ничего. Точнее, это и было самым страшным — я увидела лишь огромное пугающее «ничего» в их глазах — как чëрная бездна, как это хмурое небо, которому нет дела до моих проблем, как и то, что теперь заместо сердца стучит в груди, вырываясь все больше с каждым шагом.       Куда они спешат?       Я вдруг разом осознала странную картину — не только по этой широкой улице, и даже не только в этом городе, куда мы переехали из-за маминой работы — у людей нет времени даже оглянуться, посмотреть друг на друга, улыбнуться восходящему солнцу и вдохнуть ароматную осень. Будто бы чëрные реки, снующие муравьи или...       Я испугалась. Остановилась.       Я не хочу становиться такой — горожанкой, пропитанной табаком и машинным газом, волнениями о завтра и с несуществующим настоящим, человеком, судорожно прижавшим к груди папку с какими-то документами, не хочу быть частью никогда не стоящей на месте современности. Но ведь мир и есть движение, и мне тоже придётся выходить из зоны комфорта и направляться одной дорогой в куда-то.       Но это — потом, потом, когда не будет так больно, когда немного привыкну к шуму машин и вечно задевающим прохожим в идеально выглаженных рабочих рубашках, но от которых зачастую несëт перегаром.       А пока нужно успокоиться, остановиться и просто посмотреть вверх.       Ранее это было не-моë небо, такая же беспросветная и никогда не солнечная бездна, как и везде, куда ни посмотри здесь, и даже когда выдавался погожий денëк и было не холодно — тогда было жарко. Лучи падали на асфальт, отражались от панельных стен многоэтажек и сжигали всё живое, будто бы пришедшая частичка ада. В такие дни даже радуешься, что пасмурность тут куда более частый гость.       В общем, не любила я небо в этом большом мегаполисе — оно постоянно было закрыто крышами высоких особняков, будто бы оставляющих на его покрове теневые облака-ссадины, отражалось в грязных лужах и будто бы кричало в лицо, стоило поднять голову, свои насмешки.       Но сейчас небо плакало.       Одна дождевая слезинка упала мне на щëку, и я неосознанно смахнула её кончиками пальцев, так и оставшись стоять с поднятой рукой. Краем глаза замечались непонимающие улыбки прохожих, а я всё смотрела и смотрела на раскинувшуюся покрывалом жизнь над головой и думала, сколько же горожан и как часто видят его? Казалось бы, такое простое движение — просто опрокинуть голову и поднять взгляд. Но ведь наверняка многие из них чаще всего лицезреют лишь маленький обрывок от всего необъятного небосвода впереди, а вот так — чтобы во взор попадало только серое «всë» и иногда, на периферии зрения, тонкие ниточки проводов и победно вскинувшиеся пики многоэтажек.       Толпа не обходила застывшую посреди улицы странную девочку, будто бы впервые увидевшую то, что наверху. Они толкали меня плечами, хмыкали, и я будто сквозь видение слышала глухое «девочка, да отойди ты, люди ходят». Они все торопятся куда-то и не понимают, думая — вот глупышка, стоит и смотрит. А я... вообще, я и есть глупышка, и мне тоже нужно торопиться, дабы не опоздать к первому уроку. Но все земные дела вдруг показались такими далëкими и мелкими по сравнению с этим неистовым небом, впервые открывшим мне свою городскую душу, пахнущую терпким утренним кофем, туманом, дымом и почему-то дынями, что я и не подумала сливаться с этой пëстрой движущейся массой.       И почему-то подумала тогда — если дышать, то только полной грудью. Если смеяться, то только во весь голос. Если жить, то только жить — каждым мигом, здесь и сейчас.       Объявившись гимном сегодняшнего дня, закралось ко мне в голову шальной затеей.       И я подумала, почему бы одно утро не сделать так, как хочется, назло положенному? Нет, я, конечно, не была хулиганкой, часто шедшей намеренно против правил, да и в более раннем детстве вообще долгое время оставалась робким ребëнком, что даже с незнакомым человеком не заговорит без надобности (да даже и с ней заговаривали ой как неохотно). Не знаю, что тогда перемкнуло в моей душе — может быть, вдохновение от поразительной панорамы седого небоската подействовало столь оригинальным образом, может, раздражение от того, что я ещё юна и должна исполнять чужие приказы — даже свой дом покинула против своей воли и не могу так долго с этим смириться, — ну а может просто в очередной раз проявилась моя переходновозрастная установка «сделаем всё по-своему».       У меня часто так бывало: переклинит что-то в душе, и я совершаю часто опрометчивые поступки, окрестив их храбростью, однако те бывают скорее глупостью. Тогда я понимала, что моя идея стопроцентно относится ко второй группе, но спустя столько лет не могу дать ей полноценной оценки. Я не знаю, какие слова могут охарактеризовать мой поступок, запустивший целую цепочку событий, каждое из которых повернуло мою жизнь вспять — не знаю. И не имею понятия, к лучшему ли то было.       Но мой бунтарский характер цвëл где-то в глубине души, лишь иногда пробиваясь на поверхность маленьким ростком — похоже, настало время этого самого «иногда». В моих венах вскипела юная озорная кровь, требующая приключений и хождения вразрез с правилами — как легко оказалось с едва прорезавшейся на губах улыбкой скользнуть в как нельзя кстати появившийся на пути проход между многоэтажками.       «Неужели этот город наконец начал благоволить мне?» — мысленно хмыкнула я, ещё раз поправив ремень ранца на плече, который — мне ведь кажется, да? — будто бы в осуждение стал тяжелее. Полутьма узкого переулка манила меня за собой, и я со вздохом быстро глянула на время, достав из кармана телефон — до начала школьных занятий оставалось меньше десяти минут, до порога школьного здания — восемь минут ходьбы.       Это если идти строго по маршруту.       Мой неуверенный шаг, который совесть ещё пыталась уговорить не испытывать судьбу, стал шире и твëрже. Всё-таки, опоздать в первый день учёбы хоть и не очень хорошо, но вполне простительно — «бывает, заблудилась в новом районе и задержалась на десять минут», отрабатывала я правдоподобную отговорку для учителя, заведомо "забыв" про то, что на моём телефоне есть навигатор. Да, «заблудилась, испугалась, а я в таких ситуациях теряю способность здраво мыслить, знаешь же», — придумалась и вторая вполне себе нормальная отговорка уже для матери.       Да ладно, время ещё есть подумать.       Ещё один нервный взгляд на экран телефона.       «Я ещё успею дойти...» — совесть слабо пытается одержать победу над моим разумом, возжелавшим то ли приключений на одно место, то ли выговор за опоздание — одно другого не лучше, и перспектива избежать и того, и другого, и самой совести, которая, что бы вы там не подумали, у меня есть и потом будет обязательно мучить. Мой шаг снова замедляется.       Узкий проход становится всё темнее, и я оборачиваюсь назад — полоса серого света, вмещающего в себя весь город, приглашает одуматься и наконец выбить ту дурь. Сбежать с уроков — что за ребячество, соглашаюсь с недовольным голосом разума я, однако следую неровному стуку взбудораженного сердца.       И резко поворачиваюсь назад — полоса света с другой стороны переулочка между домами выглядит в разы привлекательнее противоположной, ведь заместо серости я вижу там деревья и зелень. Может быть, совести и удалось добиться успеха, если бы я так не соскучилась по сладкому воздуху утреннего леска.       Не задумываясь, откуда в вполне крупном мегаполисе появился зовущий меня ласковым голосом лес, я снова прыгнула в объятия полутьмы — как оказалось, не только с головой, но и вообще со всем, что когда-либо составляло меня, Йоль Каудаль.       Муки совести оставлю напоследок, а сейчас времени на раздумья нет — знала бы я, что времени на них не окажется больше никогда.