панельная июность

"Навеки твой, Кэйя" Выводит его дрожащая рука далеко не каллиграфическим почерком. Буквы путаются, чернила дешевой шариковой ручки из ближайшего ларька давно смазались и превратили бесполезную затею еще и в откровенно нелицеприятную. Кэйя откладывает клочок бумаги в сторону и закуривает. С балкона унылой панельки открывается не менее унылый вид на проржавевшую до мозга костей действительность: детскую площадку с миллионом слоев краски, обшарпанные бараки и редкие каштаны, угнетенные осенней безнадежностью. Население здесь выживает за счет романтизации почерневших панелек, облезлых детских площадок и заржавевших подъездов с диким количеством слоев едкой краски. Когда это все начинает вызывать теплоту в душе и странное умиление, человек пропал, полностью растворился в финансовой и душевной бедности тех мест. Реальность изо всех сил кричит бежать, но родная уродливость держит когтями воспоминаний, демонстрируя осколки уютного смирения. И правда, что такого плохого в этой жизни? Вы никогда не видели другого, зачем прерывать цикл насилия? Иногда юноша думал, что он тоже состоит из бетонных плит, облезлой ультрамариновой краски и безумной безысходности. Кэйя встряхнул головой, отгоняя тревожные мысли, поправил волнистую челку и потянулся за письмом. Выбухи сердечной мышцы гулко отдавались в висках, пока лист бумаги догорал, объятый мерцающим пламенем. Не сказал. Никогда и не мог сказать. Скорее всего, никогда и не сможет. Он трус, способный только писать сопливые признания только чтобы развеять их пепел позже по ветру. Лучше унизительно сжигать отхаркивания словами любви, трясясь при этом от собственной жалкости, чем увидеть неподдельное удивление, презрение или еще хуже—безразличие в родных совиных глазах; гордую спину, отвернувшуюся от тебя навечно, копну спутанных рыжих кудрей вдали, зная, что никогда больше к ней не прикоснешься и путь назад отрезан, и стоит ли это выражение отчаянно фонтанирующих чувств вечности без его вечно недовольной физиономии, последней сигареты на двоих и наполняющей Кэйю безграничной нежностью при каждом осторожно брошенном взгляде на ореол огненных волос? Дребезжащий звонок в дверь прервал очередной раунд увязания в липкой саморефлексии—домой вернулся Дилюк. —Купил нам риса на скидках, будешь плов сегодня?—раздался голос из прихожей, приглушенный шуршанием пакетов из Пятерочки. Зевнув, Кэйя прошел по дешевому линолеуму к Рагнвиндру-младшему, активно разбирающему сумки. Белый халат, шапочка—все как подобает старательному студенту, объемные фолианты по гистологии, патологической анатомии и еще миллиону дисциплин, разрозненные конспекты, сморщенная морковка, наверняка выторгованная на рынке, пара печально выглядящих луковиц и пачек риса неизвестной Кэйе марки. —Блять, он же круглый. Разварится ж—изо рта вылетает неосторожное замечание. Дилюк напротив хмурится, выдыхает, как будто бы вся тяжесть мира на его плечах, а он великий мученик-Атлант, который только что провалился масштабно, и все пропало; берет в аристократическую кисть несчастную упаковку: —Не заметил, прости. Рисовая каша тоже звучит неплохо, если сосиски остались. И смотрит вопросительно, ответа ждет. А Кэйя залип, потерялся в уставших карминовых глазах. Он простил бы парню напротив в этот момент любое военное преступление, грубейшее нарушение Женевской конвенции, не то что какой-то студенческий плов, гадкое месиво из риса и жареного лука. Самое главное то, что таких красивых, как Дилюк, не бывает. По крайней мере, Кэйя не видел. Это эфемерное видение, недосягаемая мечта, алое пламя, сжигающее все дотла, все мосты и стены, иллюзия воспаленного сознания, как угодно. Кэйя всегда считал себя эстетом, и не в плане уродливых тэгов в подъезде—ошибок молодости(где-то слева от раздолбанных почтовых ящиков до сих пор красуется наспех выведенное сердце с надписью Д+К), а в плане искреннего преклонения перед красотой, а Дилюк был ее пиком: стихия непокорных кудрей, греческий нос, алебастровая кожа, сурово-спокойные черты лица, пламя, опасно тлеющее за внешней невозмутимостью, затейливое переплетение выступающих вен на руках, глаза с янтарными переливами радужки... В другой жизни ему наверняка поклонялись, строили храмы, посвящали поэмы, приносили кровавые жертвоприношения и дальше по списку. В этой у него была двушка в хрущевке, купленная в ипотеку отцом, утренние пары по латыни и вечерние по патанату, эмоциональное выгорание и безнадежно влюбленный в него лучший друг. Который сейчас пялится, как будто бы увидел самое прекрасное( и единственное) произведение искусства в своей жизни, хотя перед ним гормональная катастрофа с бездонными мешками под глазами, спутанными волосами и зачетом по клинической фармакологии завтра. Дилюк вздыхает трагично еще раз и начинает щелкать пальцами прямо перед бронзовой переносицей: —Кэй, так ты будешь кашу или нет? На мгновение Кэйе чудится невероятная теплота в этих словах, ласковом обращении и легкой полуулыбке в уставших глазах. Он вздрагивает и поднимает взгляд на уровень потертого свитера Дилюка: —Да буду я, буду. У нас вроде ничего больше в холодильнике и не завалялось. Он, кстати, вроде, помер. Глянешь, что там? Или я могу Аякса позвать, если у тебя там зачеты и все дела.. Рагнвиндр-младший недовольно нахмурился: их старенький "Атлант" периодически истекал талой водой, на что жаловалась злобная бабулька снизу при каждой удобной и неудобной возможности. —Да сами разберемся, на кой нам тот Аякс. Он ,кстати, спрашивал про тебя. Придешь ли ты в пятницу на пьянку в его квартире или что-то в этом духе. Я сказал, что ты подумаешь, но вообще, надеюсь, что мне не придется забирать тебя так, как это было в прошлый раз. Кэйя(к его огромному сожалению) прекрасно помнил прошлый раз: ту поездку в такси, свою синюю макушку на плече у Дилюка; то, что сказал ему у подъезда в сумерках... На проблеске зари Альберих уже зарекался пить и молил весь известный ему пантеон о том, чтобы объект его сердечных терзаний либо списал это все на пьяный угар, либо подумал, что это было по-дружески, платонически и вообще "ноу хомо", либо же резко забыл то веское слово под августовским ночным небом. Кажется, боги смиловались над ним: Дилюк никогда не возвращался к этой теме. Хотя он никогда и не был из тех, кто открыто был готов обсуждать чувства. Из тех, кто их обсуждал хоть как, он тоже не был. —Не волнуйся, больше я так не напьюсь,—Кэйя выжимает из себя легкий смешок. —Единичный инцидент. А по поводу вписки...Ну, можно сходить, наверное. Посмотрим. А вообще, что нового у вас в унике? Я сейчас воду на рис поставлю, расскажешь мне все новые сплетенки. На лице Дилюка появляется легкая полуулыбка, делающая его чуточку ближе к простым смертным. Кэйя уже усвоил, что в совокупности с хитрым прищуром глаз она обозначает особо увлекательную драму лечфака. —А ты, как обычно, у нас главная Госсип герл. В общем, из самого интересного... Его рассказ ненадолго заглушил звук престарелого чайника, всем своим пошарпанным видом показывающего свою ненависть к роду человеческому и к столетней накипи. На самом деле, этот стальной уродец крайне гармонично смотрелся на побитой жизнью кухне с потрескавшейся плиткой и пожелтевшими от времени жалюзи. Тем временем, Дилюк уже нарезал морковь и лук отточенными движениями—Альберих невольно залюбовался его длинными пальцами, фарфоровыми костяшками и лиловыми лентами вен. —То есть Джинн и Лиза реально встречаются? Я думал, это досужие слухи...Смело с их стороны.Очень,— Кэйя пробует почву осторожно, слово за словом вьет паутину. —Я рад за них,— просто отвечает Рагнвиндр. —Со стороны ощущение, что они действительно нашли друг друга. —То есть ты типа...Нормально к такому относишься, да?—напряжение достигает точки максимума. —В плане?—в совиных глазах искреннее недопонимание: Дилюк явно не понял, как они от перемывания костей перешли к этому. –Ну, к ЛГБТ там всяким,—уточняет Кэйя, облизывая пересохшие губы. Сидящий напротив явно не ожидал такого вопроса: —Нейтрально, думаю? По ВОЗу это не болезнь. Ты лучше сосиски распакуй, там дальше резать их надо. —Воооу, поаккуратнее с такими словами,—Кэйя мастерски переводит все в шутку, сглатывая комок горечи. —А то Аякс с его четкими пацанчиками не поймет и набьет твое смазливое личико. Дилюк фыркает, расплываясь в улыбке: —Прямо такое уж и смазливое. А недалекие гопники вроде твоего Чайлда меня не пугают. —Прямо моего? Не ревнуй,—парирует Кэйя, с удовольствием разглядывая чуть порозовевшие кончики ушей Рагнвиндра-младшего. —В твоих мечтах,—усмехается тот, продолжая шинковать переливающиеся чешуйки лука. Кэйя нежится под лучами его улыбки, впитывает в себя всю эту псевдосемейную атмосферу совместного быта—бог знает, это самое близкое к семье, что у него было—и только начинает засыпать рис в эмалированную кастрюлю с цветочками, как раздается оглушительный стук в дверь.