Заступись за меня, Ярило

Ехала однажды дружина под рукой воеводы Олега Волка, и остановились они на ночлег. И покуда Волк варил кашу, дружина поразбрелась кто куда, и только варяг Вад неподалеку остался. – Не научили тебя на басурманской стороне в воду не глядеть, – сколько раз уж говорил ему Волк: не смотри, утащат. Дружина вторила смехом да шутками, дескать, утонет Вад, кто ж лучшим рубакой останется? Завтра уж будут в стане врага, как быть? Дракон – имя он привез из своих мест вместе с оскаленной мордой ящера через грудь, на которую нет-нет, да и заглядывались девки – все глядел в черную гладь да в зеленые девичьи волосы – в тину, то бишь. – Меня, Кашевар, учили в воду монету кидать и по кругам гадать. – И куда тебя это гадание завело? Прав был Волк – гадания Дракону правды не говорили, а если говорили, то он ее не слышал, так что и сейчас на нем были сапоги с чужих ног да рубаха невышитая – зато сабля была самая лучшая, крепкая да гибкая, хоть и не на деньги купленная. Кашевар, даром, что Волк, кормил всю дружину, знатную кашу умел варить, все ели да нахваливали. А Дракон только посмеивался – Волку ли не знать, куда его гадания-то завели, под руку да под сердце волчье. Тихо шли по двору, не зря сапоги по-разбойничьи кожей подбивали, не успели часовые подать голос, упали замертво, и не погнушался Дракон с мертвого снять амулет, золотой полумесяц, от нечисти спасающий. А внутри завязалась сеча нешуточная, едва вся дружина головы буйны не сложила. Но успел Дракон, покуда никто не видел, убить посла, которого они все спасать ехали: недаром его раньше Кукушкой величали, милее любви да чести оказалось Дракону золото. Едва не зарубил его Волк, узнав про предательство, но прогнал с глаз долой – из сердца бы так же. Тяжело шагал Волк – в миру Олег. Не к ночи будь помянуто все, что он услышал в палатах сводчатых. И ведь не скажешь, что Кукушка проклятый подвел всех под гнев, и так еле голову на плечах сносил, за всю дружину отвечая. Остановился он на крыльце, сминая шапку, стягивая ее с буйной головушки. Отомстить бы Кукушке, да как? Господь прощать велел, да только не уляжется никак у Волка в груди ярость – черная, нехристианская. Взмолился Олег Яриле: помоги, солнце красное, все видишь, всю правду знаешь. И услышал Ярило, подал знак, указал, куда ехать: принесла Олегу молва, что-де есть такой колдун, солнцем благословленный, на болоте живет, Яриле требы кладет, а то еще может в птицу перекидываться, да к солнцу за советами летать. Долго думал Олег, ехать ли? Колдуна этого он знавал, выросли они вместе, одни хороводы водили да на одних полатях детьми спали, а только как стал Олег заглядываться на волосы рыжие да на глаза синие, как стал входить колдун в силу, открестился Олег от него – а теперь за помощью идти? Так думал, а после таки кинул шапкой оземь да опрометью кинулся к коновязи, покуда не передумал. Стоит в лесу на болоте то ли дом, то ли мельница, знай плещет колесом по воде, да только муки отродясь тут не делалось, а что делалось, никому невдомек, да и вода стоячая, нечему колесо крутить. Ведет туда тропа-не тропа, которую колдун, если захочет, то покажет, а если нет, то не найдешь. Ехал Олег хоть и днем, а по лесу сумрачному, дорогу едва видя, воя да уханья звериного не боясь. Конь боевой ушами прядал, фыркал, но шел, чуя хозяйскую волю. К воде вышел к закату, на плеск колеса пришел. С коня спешился, а как дальше идти и непонятно: на берегу лежит одежда, а в воде, к Олегу спиной, стоит колдун, выше пояса рыжие волосы распущены, ниже пояса вода, а сам руки белые тянет к цветкам одолень-травы. Да слышит Олег – смеется рыжий. – Что же ты, Олег, вернулся, а не здороваешься? Обернулся колдун, а Олегу и здороваться соромно, голый же совсем, а к берегу идет уже, срам только охапкой цветов прикрыт, да рыжие волосы на белые бедра липнут, да по плечам, солнцем целованным, рассыпаются. – Здрав будь, колдун, – потянулся шапку снять, да на крыльце осталась, простоволосый уехал. А колдун уж совсем близко подошел: – И ты здравствуй, Олеже. Знаю, за чем ты пришел, да только без уплаты не помогу теперь, – горький упрек полынью с языка упал. – А что ж ты возьмешь в уплату, колдун? Положил ему рыжий руку на грудь: – Сердце твое заберу, воевода. Задумался Олег, а колдун тем временем цветы ему в руки отдал, а сам как был, голышом к избе пошел, только одежду подхватил. И пошел Олег следом, как привязанный, как давно хотел, да как всегда шел, и цветы понес, сладостью голову кружащие – да только мертвая это сладость, колдовская. В избе диковинно – травы сушеные кругом, а то и вовсе когти и кости звериные по горшкам да мешочкам разложены. Да ворона белая на шестке сидит, красным глазом глядит. И колдун рыжий, красивый, стану любая девица позавидует, волос в косу не плетет, на Олега глядит да хохочет: – Неужто страшно стало мстить за себя да за дружину твою? А Олег уж и сам не знает, мстить он пришел или просто сердце свое колдуну отдавать. – Забирай. Забирай сердце, колдун. Закинул ему колдун руки свои тонкие на плечи, да устами коснулся – так и пропал воевода Олег, так и оставил сердце на болотах, да и не пожалел ни разу. А тем временем, долго ли, коротко ли ехал варяг Вад – Дракон ли, Кукушка ли, на много имен он отзывался – а все же застала его в пути ночь, свернул он с тракта в сосновый борок у реки переночевать. Напоил коня, пустил пастись, а сам кинул в воду золотую монету, и давай глядеть. Глядел, да не увидел ничего, а слышит – словно рядом смеется кто-то тихо. Посмотрел по сторонам: нет никого, а смех все слышится. Пошел он вдоль берега, и видит: сидит на берегу юноша, в воду глядит, а сам одет богато, да по-иноземному – халат на плечах золотой накинут, полами разошелся, волосы черные в косы убраны, глаза раскосые, руки тонкие, видно, что к луку больше, чем к мечу, приучены. Говорит ему Вад, мол, моя тут стоянка, дальше иди, а юноша дерзко отвечает, дескать, не твоя это река и берег не твой, чтоб ты мне указ был. И смотрит гневно, а сам красивый. Сел Вад рядом на клевер мягкий и спросил: – Как зовут тебя, и откуда ты тут взялся такой? И рассказал ему юноша, что зовут его Алтаном, золотым, что прогнал его от себя отец-кочевник за то, что ввязался в любовь непрошеную с иноземцем, что ушел он за любовью своей, далеко шел, сапоги сносил, а любимый оказался коварен – наигрался да бросил одного среди земли чужой. – Этой тоске помочь можно, – сказал Вад, а сам руки тянет к плечам золотым да косам черным. Алтан сперва в сторону прянул, но руки у Вада горячие да ласковые, мало кто такому откажет. Змеей в руках Алтан холоден, да Вад собою согрел, прямо на халате его золотом. Свернулся у него в руках Алтан, тяжко дышит: – Жарко любишь, Дракон, – сказал, поднялся, из рук вывернулся, да и пошел нагим в воду, Вад залюбовался ногами длинными да станом тонким. Обернулся Алтан, руки в боки упер: – Искупайся со мной! Или боишься? – Да чего бояться, у меня вот амулет есть, – все висит поперек ящера полумесяц, с мертвеца снятый, за рубаху цепляется. Вад одежду скинул, в одной рубахе и остался, да в воду пошел, а вода ночью теплая, как парное молоко. И вот идет он, а дна под ногами не чувствует, и только Алтан смотрит насмешливо, а глаза-то у него красные – водяной-мавко его к себе заманил! Рванулся Вад, а ноги уже по колено в иле, не вырваться, руками не выплыть, ногами не выйти. И чувствует он – по коленям схватило, словно бы водоросли, а крепко. Затянуло Вада так, что только голова над водой осталась, только и успел спросить: – Как же так, ты же мне рассказывал, что тебя прогнали – и отец, и полюбовник твой, вот и грустишь тут! Тогда водяной наклонился к нему и говорит: – Так и было, Кукушка – триста лет назад уж, вот с тех пор и грущу! – а сам улыбается, да нечеловечьей улыбкой, мелкими зубами в пасти щерится. Вад схватил его за руки – склизкие, как у утопленника, а сделать ничего не может. А водяной его под воду уже затащил, сам под водой – косы змеями расплылись – а голос слышно: – А знаешь, почему тебе оберег не помог? Потому что прокляли тебя, Кукушка, сильный колдун тебя в мои воды завел, – а сам на плечи Ваду давит, топит. Говорил же Волк – не смотри в воду, утащит такой вот, кем-то преданный, с горя руки на себя наложивший да с камнем на шее в воду канувший. Держал его водяной, пока последний воздух не выдавил из груди, пока Вад не задохнулся совсем. Тогда отпустил только, а Вад смотрит сквозь воду – и звезды видит, и водяного слышит. – Как же я не умер? – А ты умер, я тебя утопил. Смотрит Вад на свои руки – а они зеленью подернулись. Вдохнул – а вода ему как воздух. – И что же, ты меня тут долго держать будешь? – Покуда мне не надоест, тогда совсем убью. Смотрит Вад – а водяной красивый, косы эти, халат с золотым шитьем, да и лицом вышел. – И какой же будет моя работа, золотко?