Место то не зря заколочено

***

Это было в августе, много лет назад.

Заслуженные каникулы в деревне подходили к концу, потому мне и моим тогдашним друзьям хотелось как-то запоминающее обставить конец лета. Мы были любителями посетить заброшенные места, до которых только могли добраться на своих двоих. На этот раз выбор наш пал на одно примечательное здание в округе — бывшее общежитие для строителей. Было оно огромное, по-советски все еще крепкое. Но это лишь снаружи. Что там было внутри никто из жителей поселка не знал, единственное, что взрослые говорили меж собой и нам, что "место то не зря заколочено". Нас давно пугали этим местом, чтобы мы туда ни в коем случае не ходили и доски те не трогали. Но нас это не остановило. Наоборот, юношеский авантюризм, то несметное богатство страсти к приключениям — все это лишь вспыхнуло ярким пламенем. Назад эту идею уже нельзя было ни откатить ни отозвать. Решение там оказаться во что бы то ни стало мы приняли единогласно, за день до моего отъезда. — Либо сегодня ночью, — говорил я ребятам, — либо никогда. 

***

Весь день мы готовились к походу.

Каждый знал, что возможно идет в никуда и вернется ни с чем. Но все же, в глубине души каждый из нас надеялся на чудо. Мы отчаянно хотели, даже не говоря друг другу об этом, что хотим чертовщину, мистику, необъяснимое и загадочное. Этого желали наши молодые сердца. Первым делом дружно соврали, что в последний день лета мы, как обычно, собираемся у меня. Идти мы затеяли налегке и ночью, потому как охотники, как нечисть какая, выжидали заката. В жизни своей я еще не ждал так сумерек, как тогда. Мы сговорились встретиться возле дороги, что вела из поселка в поле. Я пришел туда самый первый. Я долго всматривался в поле, там, далеко-далеко, было видно здание общежития. Было оно черное, похожее на одинокий корабль в море. Поля пшеницы переливались на ветру своим золотым оттенком, а здание так и стояло, нагнетая, приманивая в свои объятия. Я до сих пор помню завораживающее свое чувство, смотря на него. Мне было ясно, как закрадывается в меня этот чарующий, черный силуэт, как расставляет он свои сети во мне. Казалось, достаточно несколько усилий и я окажусь внутри него, заколотый и закрытый гнилыми досками. От мысли меня оторвал подошедший Александр. — Боишься? — видимо, в моих глазах он что-то да увидел. — Боюсь, — был мой ответ. — А ты вглядись. Может, тоже почувствуешь. — Почувствую что? Нашей компании мимо прогудел поезд, будто на прощание, где-то вдалеке. Солнце набирало обороты, стремглав желая провалиться в закате. Небо было красивое, последнее. Как-то так мне оно чувствовалось. Мы сидели кучкой, почти не разговаривая. Все вглядывались в здание общежития. Ярило окончательно село. Из-под земли вылезали крошки света, сдавая свои позиции с каждой секундой. А здание-то и вовсе смешалось с темной синевой, что для нас и стало сигналом "вперед!" — Как только перестанет его быть видно — пойдем, — прервав молчание сказал я. 

***

Дорога казалась вечной.

Мы шли и шли, не предполагая, что путь будет таким далеким. Деревья, кусты, само поле — все казалось великанами, джунглями, такими мрачными и пугающими. Чем дальше, тем сильнее это чувство усиливалось, по крайней мере, у меня. Единственный, кто никак не поддавался никакому воздействию, был сам же Александр. Он и был самым высоким в нашей компании, самым жильным и крупным. Холодно он как-то отнесся к идее, и также холодно смотрел на здание, когда мы были вдвоем. С собой он взял хороший такой лом с красной рукоятью, поэтому, наверно, и был монументально спокойным. В конце концов, мы оказались прямо перед общежитием. Забор вокруг него был развален в некоторых местах, чем наша компания успешно и воспользовалась. Пробрались к входу и застыли, ведь перед нами были те злосчастные доски, про которые все так говорили. Вперед вышел Александр. Он пытался скрыть свое волнение, которое, вероятно, растерял, ощутив крайне давящую атмосферу. На крыше уселась ворона. Она молчала, чего-то ждала, наблюдала за нами. — Может... — начал Александр, но заметив тишину, решил смешаться с нею. — Давай, — дрожавшим голосом поднаточил и продолжил я. Он смотрел на меня вызывающе, как всегда, когда что-то очень не хочет делать. Лом долго не мог взять доски. Нам был неведом этот феномен, ведь как сталь может проиграть гнилому дереву? Это не понимал и хозяин инструмента. Однако, некоторая часть заколотой двери отвалилась, громко упав. Ворона в этот момент прокричала и скрылась, как будто предупредила кого-то. Посветив внутрь, ничего дельного мы не заметили, лишь поняв, что внутри абсолютная тьма. Мы общими усилиями доломали доски, путь в глубины здания был открыт. Никто не решался первым сделать шаг. Ставки мы сделали огромные, сунувшись сюда. Нам неминуемо грозил как минимум ремень, но все понимали, что видимся мы в последний раз в этом году. Поэтому никого не пугали ссадины. Чего не скажешь о той тьме тьмущей, перед которой мы так долго простояли, как если сидеть перед арабской азбукой и не понимать там ни черта. Про ставки и про последнею встречу в этом году я ребятам, кстати говоря, и сказал. Каждый из них, наверно, о своем думал. Думал, да не надумал. Фонарик был у нас один и был он у меня. Мы вошли. 

***

Со стороны, наверно, смешно было. Четверо, как собаки на морозе, жмутся к друг другу, след в след идут. Мы построились в два ряда и шли так, часто наступая на ноги тем, кто шел впереди. Внутри и правда было холодно, что очень контрастировало с ночным, довольно теплым воздухом снаружи. Я светил на стены, те были совсем серые, облезлые, местами черные и до ужаса гнилыми. Сыро было, невыносимо сыро и страшно. Пол под нами истошно зверел, будто живой тот, тоже чувствует, тоже чувствует боль и страдания. Мне лезли в голову мысли, что он, пол этот, заложник этого здания, как и само здание в целом. Что-то тут было не то. Мы по коридору шли, постоянно оборачиваясь, или прося кого-нибудь повернуться и посмотреть. Честно, не всегда эту просьбу исполняли. Коридор нас вывел в столовую. Стульев тут не было, да и столов, по большей части, тоже. Окна также были заколочены, так старательно, что лунный свет сюда не добирался вообще. Даже мой фонарь еле справлялся с освещением. Но его хватило, чтобы приметить кое-что — было чисто. Чисто так, будто бы здесь жил кто-то, от всей цивилизации наглухо и прочно. Мы долго здесь не остались по двум причинам. Если в коридоре мы почти полностью занимали все пространство, то здесь были окружены давящей темнотой. Единственный звук, что здесь был — то было наше дыхание, неровное, сбитое, готовое в любой момент перейти в крик. Вторая причина — нам в глаза бросился самодельный проход через стену. Он был аккуратно выдран из кирпичей, в местах обрезанный чем-то тяжелым, чтобы симметрия и гладкость не нарушались. Подойдя к нему, мы увидели спуск вниз. Здоровые люди, точнее, дети, наверняка бы уже ринулись назад из-за одной лишь столовой, сломя голову снося любые преграды. Но не мы. Ради Бога, только не мы.

***

Мы по одному протиснулись в проход и начали свой путь вниз. Это самая глупая идея, которая только могла прийти в наши отбитые головы. Мы шли, сами не понимая, во что мы ввязались, зайдя сюда, в этот проход. Был он уложен красным кирпичом, не тем строительным, из которого обычно строят дома, а именно что красного, багрового. "Пропитанного кровью" — думал я. Да и дальше, спускаясь, мне в голову, без моего ведома, так и лезли мысли про кровь. Я не понимал, почему. Другие же, как они потом мне рассказали, ничего не чувствовали. Лишь тишину. Тишина... Темноты сестрица. Незыблема, одинока, Она тут одна. Здесь было еще холоднее, чем в главном костяке здания. С каждым шагом было больно даже держать фонарик, его будто пронизывали холодом, сам он начинал холод источать, как снег в русском поле. Я вспоминал волны пшеницы, это море золота. Они перечеркивались, путались, сбивались другим видением — неизгладимая черная нить на белом фоне прыгает, как струна. Она держалась перед моими глазами до самой Двери. А та неудержимо скрипела, качалась, уничтожалась. Она была чернее тучи, чернее черной краски, она была дырой, гнилой, противной. Из-за Двери стучались звуки, прыгали, терзали сознание своими штыками, готовились накинуться, порвать, съесть, забрать к себе. Здание захлопывалось гнилью, запахом Смерти. Они захватили его, содержат, истощают. Они здесь новые хозяева. Их закон здесь главнее, им тут виднее, краше, выше. Мы встали перед дверью.

***

Рассказчик по образам гулял Прыгал с одного на другой, неладно ему Становилось. Дверь открылась — комната, Посередине костер до потолка. Вокруг — люди в обтертой одежде До страдающего пола. Дети смотрят, Дивятся. Ими открыто Зло нечестное. В тряпках людотряпки-людоеды Одновременно-резко Жестко повернулись к детям. Последние встали-остолбенели. Ослабли, опустели, крича бежать те стали Да лишь разве от смерти Человек убегает? Да лишь разве от смерти Смеются дети? ДА РАЗВЕ ДА РАЗВЕ ДА РАЗВЕ ТЕ ДЕТИ  ИМЕЛИ ОНИ ШАНСЫ? Сунулись дети В место что не зря Заколочено Съели детей В месте Что не зря Заколочено