Выжги мою тень

Сумерки. Задвинутые занавески хлипкого домишки. В свете свечи вы касаетесь друг друга в первый раз. Пальцы к коже, выдох к уху. Жёсткие плечи Кима в мурашках, от его рёбер веет жаром. Ветер продувает ставни, занавески опасно качаются, но не являют промёрзлой улице ваши полуобнажённые тела. Другое окно, в отличие от вас, полностью нагое, но, чтобы заглянуть в него и увидеть непотребство, нужно встать под определённым углом и подставить под ноги ящик, а то и два. Твои потные руки, дрожащие и неуверенные, с опаской ложатся на грудь лейтенанта и прощупывают дуги упругих костей. Он невольно вздрагивает, соски твердеют. Находишь мечевидный отросток в центре грудной клетки — он чуть-чуть выпирает. Ким обнимает тебя за шею, и кожа растягивается, скользя под подушечками пальцев. Его живот напряжён, ты чувствуешь тугие мышцы. Они скрывают свет, который носит в себе этот человек. Ким склоняет твою бедовую голову к себе и прижимается приоткрытым ртом к губам. Тебе кажется, что вот-вот внутрь вольётся праведное сияние, и сглатываешь, желая им напиться, но в горле наоборот становится суше. Во рту только чужой язык и слюна. Что значит «только»? Как ты можешь быть недоволен языком Кима? Мысленно ругаешь себя и принимаешься с упоением вылизывать мягкие губы, зубы, щёки в попытке полностью поймать вкус напарника и, может, попробовать совсем чуть-чуть света. Самозабвенно отвечаешь на изгибы языка, пока крупная дрожь в руках, плотно устроившихся на узких бёдрах, отступает. Ты похож на огромную псину, которая после месяцев разлуки с хозяином наконец-то до него дорвалась. Такую не отпихнуть, но Ким пытается. Сначала сжимает пальцы на затылке и тянет, пытаясь тебя отодвинуть, но ты налегаешь только сильнее, сдавливая объятиями и заставляя выгнуть спину. Твой мягкий живот расползается в стороны, пока напирает на чужой. Ким начинает мычать, похоже, пытаясь выговорить твоё имя — ты чувствуешь, как его язык тянется к нёбу в попытке произнести согласную, а ты не даёшь, бесстыдно перехватываешь. Наконец лейтенант резко отворачивается и делает глубокий вдох, такой же ровный выдох. Хочет скрыть, что твоя выходка чуть не довела его по тропинке к удушению, но барабанный бой в гладкой груди, что вплотную прижата к твоей, заглушил бы любой праздничный марш. Твоё сердце глухо ухает в ответ вибрациям. Очки Кима с толстыми линзами сползли и перекосились, он поправляет их об твою щёку, руки забыли, что они много ещё чего могут, а не только держаться за твою голову. Секунду или две его глаза рассматривают тебя, очерчивая углём раскрасневшиеся пуще прежнего широко раскрытые черты. Он тепло улыбается, чуть сощурившись, снова вдыхает и нежно целует в скулу. Звук этого поцелуя — самый тихий в мире выстрел, который проделывает в твоём сердце сквозное отверстие. С дырой разберёмся позже, дышать кто будет? Ты задолжал лёгким 4 литра воздуха. Будто морские волны разверзлись над тобой, и ты вдруг дышишь. Глубоко и часто, голову кружит, опускаешь её на плечо Кима. Он тоже вспомнил о довольно широком спектре возможностей человеческих конечностей и теперь гладит тебя по спине грубыми перчатками. — Сами догадались. Я в вас не сомневался, детектив. Тебе стыдно. Теперь, когда центром мира больше не является рот Кицураги, дрожь возвращается. Едкий страх в груди. Ты родился неделю назад. У тебя, который ты, а не который он, не было секса. Как-то удивительно не выпал на твою долю. Пока. Но ты стоишь на пороге и держишь ключ в руках. Держишь Кима Кицураги, который неспешно целует твою шею и ждёт, когда ты придёшь в себя. Воображаемые гильзы падают на пол. Ты помнишь губы, ставшие полтергейстами, населяющими коридоры твоих снов. Лабиринты кошмаров. Они тонкие и полощут твою кожу, словно бритвы, а ты кровоточишь, брыкаешься и просишь ещё. Мягкие, упругие, но ледяные формы сдавливают, а ты и дышать не хочешь, давясь в спазмах. Золотые волосы, надушенные абрикосами, стекают в рот, будто живые, чтобы сожрать и разметать тебя изнутри, и ты хочешь этого. Должно быть не так, не с тобой. Ты же другое, ты- — Гарри? Это не звон церковных колоколов, не роса, удержавшаяся на свежем букете цветов, и не переливающийся на свету мёд, ни одна из этих ужасающих до потери пульса вещей. Это хриплый полушёпот беспокойного Кима. У него полные губы, которые могут легонько кольнуть и пощекотать, твёрдое и угловатое, жилистое тело, которое с размеренной силой тебя сжимает, но не душит, заставляет вспомнить, что ты существуешь, и что ты нужен. Он не будет пытаться в тебя врасти и раскурочить корнями. По крайней мере, пока ты этого не попросишь. И он сделает это по-своему. И тебе будет приятно. На его лице десяток морщин, и ты любишь каждую. Он пахнет потом и ёлкой, а руки, всё ещё находящиеся в объятиях перчаток, щекочут нос запахом машинного масла. Ты уверен, что, когда Ким их снимет, запах не уйдёт. Здесь всё другое, и это успокаивает. Здесь всё другое, и ты не знаешь, что делать. Аккуратные поцелуи в твоё ухо, Ким весь смягчается и будто становится меньше, но всё так же крепко держится за тебя. — Гарри, всё в порядке? По сравнению- по сравнению с чем-либо другим, лучше тебе не бывало. Страх, смущение — с этим ты шагаешь по миру каждый день. А теперь тебе ещё и тепло. С Кимом всегда хорошо, только своим присутствием он отгоняет загребущие лапы демонов-обитателей твоей головы. Солнце их испепеляет. Тебе невыносимо хочется сгореть под этим светилом вместе с ними. Опять ты со своим любимым саморазрушением. Нет, тебе хочется согреться, а не сгореть. Ты хочешь наблюдать за бликами, отскакивающими от очков, хочешь подойти к нему ближе всех, так, чтобы твоя тень росла и росла, пока не стала нереалистично длинной, самой длинной на свете, а потом исчезла. Потому что ты стоишь вплотную. И обнимаешь Кима. — В порядке. Если ты мне поможешь — в порядке. Поднимаешь наконец голову, встречаешься с ним взглядом. Ласковый, так смотрят на детей. Его член свободно упирается в твоё бедро сквозь ткань просторных штанов. Думает он точно не о детях. — Помогу. Ложитесь. Скрепя сердцем, отпускаешь его, а он отпускает тебя. Садишься на продавленную кровать, разгоняя своей тушей пыль в разные стороны. Ким присаживается на стул рядом, огонёк свечи множится в отражении очков, непропорционально вытянутая тень ложится на стену. Он расшнуровывает ботинки, облепленные высохшей грязью. Завтра они будут блестеть, чтобы снова захлёбываться в весенней грязи и грустно хлюпать. Как ему хватает терпения мыть обувь каждый день? Хотя, чего ты спрашиваешь. Это же Ким. У этого колодца нет дна, и если из него черпают воду, то только для его ботинок, любимой серии фантастических книг, мотокареты. И особо страждущих, например, тебя, что удивительно и для него самого. Теперь Ким стоит к тебе боком и расстёгивает штаны, стягивает их с подтянутых ног, кладёт на спинку стула поверх своей майки и твоей рубашки. Пламя и тень дрожат в такт его движений. Ты стараешься не пялиться на бугор в трусах Кима. На короткие, недавно сбритые чёрные волосы, бегущие стройной линией по животу. Ты не пялишься на такого бесстыдно раздетого Кима и решаешь раздеть себя. Стряхиваешь туфли. Неуверенно тянешься к штанам, щёлкаешь ремнём, вопросительно смотришь в сторону лейтенанта. Он кивает и снимает перчатки. Это край. Да, он всё ещё в трусах, но голые руки — это точка невозврата. Будет тебя трогать. Хочет тебя трогать. Сглатываешь, штаны с тихим клацаньем пуговицы о дерево падают на пол. Наклоняешься, чтобы стянуть носки. Собственное возбуждение стихло, робким огоньком лижет внутренности. Надеешься, что скоро это исправишь. Ким снял перчатки, Светоч Всемогущий, он снял их. Вот так, раздувай огонь. Лейтенант подходит и упирается коленом в кровать тебе между ног, и ты понимаешь, что он разделся до конца. Ты моргаешь. Он держится так, будто не нависает над тобой в чём мать родила. Ни капли смущения, даже ресница не дрогнет. Уровень его авторитета стал выше? Или это тебя по плинтусу размазало? Оба варианта не исключают друг друга. Тем не менее, ты не можешь перестать смотреть на Кима. Ты лужа под его ботинками, грязь под его ногтями, потное пятно на майке. Руки — горячие, шершавые, намного нежнее без перчаток — ложатся на твои вздрогнувшие плечи. Ким перенёс свой вес на колено, вторая нога протянута назад и упирается в пол. Он немного отклонился назад, расслабленно и беспечно. Даёт себя рассмотреть. Кожа в приглушённом тёплом свете кажется темнее. Складка на шее — он чуть наклоняет голову вбок. Родинки на предплечьях, животе, шрам у нижних рёбер слева, порез, прострел, укус, налитый кровью член, прилёгший на внутреннюю часть бедра согнутой ноги. — О-о-ох… — Выдавливаешь из себя. — Заставьте меня тоже охнуть. — Улыбка Кима сладкая, он гладит твою шею, зарывается большими пальцами в пушистые бакенбарды. Треплет, словно кота. Если бы ты мог, то заурчал, что есть мочи. Спешно киваешь. Ты не видишь, но его улыбка меняет свою натуру, перерастает из узкой и соблазнительной в глупую и широкую. Ты не видишь, но он пытается её скрыть, смешно морщится, пытаясь вернуть лицу подобающий для случая вид. Ким втягивает воздух от неожиданности, когда ты набрасываешься на сосок. Инстинкт подсказывает, что так надо. Женщинам ведь нравится, да? Но Ким, как ты выяснил, иной столп мироздания. Будешь надеяться, что удовольствие Кима прямо пропорционально твоим стараниям и желанию ублажить. Всемогущий, как ты хочешь его ублажить. Мнёшь сосок губами, касаешься зубами, перекатываешь языком и шумно выдыхаешь через нос. Ты не задохнёшься, вылизывая его грудь, хотя не самый худший для тебя вариант, даже, признаться, один из лучших. Запомни. Хватка на плечах дрогнула, так держать. Пускаешь свой рот в путешествие до второго бугорка, рука скользит по тёплому боку, останавливается около паха. Ты не уверен, можно ли тебе его касаться, поэтому гладишь кожу около. Иногда задеваешь ногтем яйца. Вторая рука ведёт себя смелее и опускается на ягодицу, сжимает и мнёт, оттягивает. Ким прижимается к тебе, обхватывает голову руками и запрокидывает свою. — Ох. Ты взял его томным измором и затёкшими ногами. Ким целует тебя и склоняет на кровать, проеденный молью плед укалывает спину. Пытаешься разгладить, но тебе не под силу распрямить каждую ворсинку. Да и тёплого лейтенанта трогать намного приятнее. Он садится сверху. Руки тянутся, чтобы подтвердить твои мысли, но их прижимают обратно, и снова маленькие укольчики. Вопросительно смотришь на Кима, до невозможности близкого и обдающего твои мокрые от слюны губы горячим дыханием. Кажется, ты плавишься. — Теперь я буду глазеть на вас. — Я не-, — Вот зачем тебе сейчас оправдываться? — Глазели. И я был не против. Надеюсь, вы теперь тоже. Если он тебя сейчас придушит, ты тоже не станешь возражать. Прижмёшь его мозолистые руки к шее сильнее, сожмёшь их- ах, руки. Одна на твоём лице. Просачивается сквозь баки, пробирается через пряди волос, будто расчёсывая. Ким аккуратно раскладывает их по подушке и целует виски. Он всё так же возбуждён, ты чувствуешь, потому он почти лежит на тебе, прижимается всей нижней половиной тела к твоему животу. Немного скользко. Его задница упирается в тебя, который всё ещё почему-то в трусах. И несмотря на это, Ким продолжает свои нежнейшие ласки. Железное самообладание. Или старается тебя не напугать. Помочь. И у тебя всё в порядке, только очень хочется активности ниже по курсу, но ты потерпишь. Ким разглядывает твоё лицо. Возможно, бакенбарды действительно немного смягчают заплывшую мину. Ему нравятся твои глаза, всегда до мельчайших подробностей выдающие твои громкие эмоции. Других в этой голове и не водится. Отросшие волосы. Если их немного уложить, то будешь выглядеть даже стильно, с претензией на умную мысль в голове. Ким ни в коем случае не считает тебя тупым, но с первого взгляда назвать побитую собаку гениальной ищейкой сложно. Он тебя уважает и хочет, чтобы уважали другие. Убрав руку от лица, он упирается ею в кровать, целует тебя в уголок губ, почти скрывшийся под усами, и приподнимается. Пальцы разъезжаются по плечам, ощупывают. Можно принять это за небольшой массаж. Руки скользят по сильным предплечьям, и ты ловишь взглядом ухмылку на его лице. Хочешь что-то сказать, но не уверен, что сможешь совладать со словами под таким пристальным вниманием. А Ким смотрит, ой, как смотрит. Не только глазами, но и подушечками пальцев. Одобрительно хмыкает. Ты киваешь ему. Он кивает в ответ. Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, поэтому воздерживаешься от дальнейших дёрганий головой. К тому же волосы, которые так любовно раскладывал Ким, могут разлететься по подушке. Ты не хочешь его расстраивать. Тем временем руки лейтенанта сползли на твою грудь. Мягкую, но с тенью мышц. Скользят по пухлому животу, сокрытому под косматым слоем. Ким задумчиво водит круги по коже, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как подминаются под ладонями волоски. Что он нащупает? Если надавит сильнее, то твои кишки. А ещё сильнее? Ароматные литры алкоголя и килограммы жирной пищи. Сильнее. Метры испорченной плёнки. Отгрызенные ногти. Её волосы. Мерзкую неописуемую жижу из самых отвратительных эмоций. Ты не уверен, из какого места она может вытечь. Сжимаешь плед в руках. Ласковые прикосновения желанных пальцев и по-доброму любопытный взор теперь похожи на пытку. Ким замечает твой стеклянный взгляд, направленный ему за плечо. Замирает. Думает. Он заметил. Докопался. Учуял таящееся зловоние и готовится поскорее соскочить с тебя, чтобы не испачкаться. И больше не видеться. Слёзы подступают к глазам, губы шевелятся, чтобы выжать из себя извинения за всё своё поганое разлагающееся существо, в которое ты втягиваешь Кима, но он тебя опережает тихой, но уверенной фразой: — Вы мне нравитесь. — Нравлюсь?.. Ким смущённо поправляет очки и возвращает руку на грудь, поглаживая кожу большим пальцем. — Я так и сказал. Вы… очаровательно маскулинный. Что это… вообще значит? Странный выбор двух не вяжущихся слов. Однозначно комплимент. Причину твоего состояния он уловил. Тебе должно стать лучше, и становится. От такого неожиданного слома тебя разбирает на смех, и ты тихонько смеёшься. Слеза нырнула в волосы. Ким выдыхает и снова улыбается, наклоняется, чтобы утешить поцелуем в шею. «Очаровательно маскулинный». Потом ты обязательно подумаешь над этим. — Спасибо, Ким. Ты тоже ничего. — Продолжаешь смеяться. — Судя по прошлой игре в гляделки, я больше, чем ничего. — Прикусывает ключицу. Ты забываешь, что тебя просили лежать смирно, и обнимаешь Кима, зарываясь носом в налаченные волосы. — Конечно, Ким. Ты — моё всё. Он не ожидал такого ответа. Ему неудобно от него, вы знаете друг друга всего неделю. Такое заявление звучит слишком громко для его раскрасневшихся ушей. Ты очень, очень нравишься Киму, его пульс значительно участился, но никто не знает, что будет после того, как вы покинете Мартинез, поэтому он не отвечает, а настойчиво целует тебя и вдруг дарит внимание твоему члену. Ты забыл, где именно и почему тебя терзает это ноющее требовательное чувство, оно будто было распределено по всему телу, а теперь заискрилось в одном месте. Ты ахаешь. Ким стягивает твои трусы к коленям, и ты совершенно не понимаешь, как мог игнорировать стояк до этого. Хотя, с твоими-то провалами в королевство мыслей и эмоциональными качелями можно и мать родную забыть. Стоп. Проехали. Ким сжимает оба члена и одобрительно мычит, напрягаясь всем телом. Твои руки находят его бедра, скребут по согнутым ногам. Он размазывает выступившую смазку по вам обоим и начинает двигать рукой. Настолько горячая кожа к тебе так никогда не прикасалась. Или ты не помнишь. Скорее всего не помнишь, и не хочешь вспоминать, ведь ты здесь и сейчас. И с Кимом, который опаляет твоё лицо горячечным дыханием. Ты так близко к светилу, к его температуре, что ещё чуть-чуть и от твоей тени не останется и следа. Тянешь Кима к себе за поцелуем, и он почти прикусывает твою губу, когда кончает. Зажмурившись, он сжимается и утыкается лбом в твою щёку, пока оргазм барабанит по его животу. Накрыв застывшую руку своей, ты делаешь ещё пару движений и дрожишь следом. Звон в ушах. Тебе сорок с чем-то лет, и плед вгрызается ещё отчетливее в потную красную кожу. Лейтенант лежит рядом с блаженно вытянутыми по прямой ногами. Места на кровати мало, поэтому Киму приходится лежать немного на боку и немного на тебе. — Я забыл сказать. — Говоришь ты вслух. — Да? — Ким закидывает руку на лоб и кидает взгляд на тебя, поёживаясь. Колется. — Ты мне тоже нравишься. Ким резко выдыхает и беззвучно смеётся. — Думаю, я это понял и без слов.