Подмастерье

       В моих руках ритуальная чаша, доверху наполненная кровью. Боли не чувствую — что-то сжимает горло острее тысячи тисков. Холодно. Наверное, от страха. Почему я должна вернуть Писадейре ее ребенка? Почему не кто-то другой? — Бобби, живее! — порезанная ладонь все-таки саднит. — Я пытаюсь! — понимаю, он не лжет. Но мне слишком страшно, чтобы держать себя в руках. Северина зажигает дымокур, сосредоточенно всматривается в темноту, будто действительно видит что-то, не доступное нам. Дрожащим голосом шепчу непонятные латинские слова… — С-сара… Бобби не может толком говорить. Оборачиваюсь… Перекошенное яростью лицо мисс Бейкер, удлиненные сомкнутые конечности другой незнакомой женщины — жены лесника. — Читай! — кричит Северина, — не останавливайтесь! Не смейте! Ее обычно невыразительный голос вдруг наполняется силой. Мы не хотим — и, чувствую, не можем — ослушаться. Она встает между нами и сборищем теней, как будто совсем не боится… Призраки издают последний протяжный вопль — но что-то подсказывает, не будь здесь этой странной хрупкой девчонки, нам было бы несдобровать. — Там волк! Чёртов Бобби… мне хочется стукнуть его чем-то тяжелым. Истошные вопли наших проблем не убавят. Стоп, там что, действительно…? Здоровая зверюга с шерстью, сбившейся в колтуны и налитыми кровью глазами… И что же нам теперь делать? — Лопату! — почти визжу, — дай мне лопату! Северина не шевелится, застыла, будто забыв о нас. Бобби неимоверным усилием выбрасывает из ямы инструмент. Из последних сил замахиваюсь, потрясая черенком. Но зверь пропадает, стоит только дернуться в его сторону. Это никогда не закончится, я точно застыла в кошмаре. Нужно открыть чертову крышку во чтобы то ни стало. Спускаюсь вниз, почти поскальзываясь в рыхлой земле — Бобби ловит меня, его руки липкие от грязи. Тошнотворный запах снова сбивает с ног, но страх заставляет действовать. Зарыться бы в эти черные комья, свернуться в клубочек, лечь и ни о чем больше не думать. Бобби видит что-то неладное в моем взгляде, почти трясет за плечи — деру крышку на себя, обламывая и так обгрызенные ногти. Северина где-то там, на земляной насыпи — она не спустилась в могилу, и это смутно, отдаленно беспокоит. Ее голос доносится сверху, сплетается с шумом ветра, я не могу различить интонации, воспаленное сознание дрожит от первозданного ужаса — и это вовсе не страх перед Писадейрой… Почему-то на секунду мне кажется — она убьет нас прямо сейчас. Специально заманила сюда, чтобы привести в исполнение отвратительный план…какой? Не все ли равно? Какая же я идиотка! — Сара, — я ударяю в неподдающуюся крышку еще раз, со всей силы. Поднимаю голову — силуэт Северины с трудом различим в беззвездной темноте. — Ты забыла, — почти мне в ладони падает маленький деревянный крест… Писадейра иногда приходит ко мне во сне — скалится, тянет руки-лопасти. Наверное, череда визитов в кошмары закончится, когда смогу забыть и отпустить. Сколько еще ждать — год, пять, десять? Конечно, я слишком много от себя хочу. — Э-эй! — Кэнди машет рукой перед моим носом. Закатываю глаза. Весь день в школе она не отставала со своим фрик-шоу. И я почти сломалась, сопротивлялась чисто для виду. — Тебе все это не кажется неэтичным? Кэнди пожимает плечами. Замечаю в ее взгляде что-то неожиданно циничное. — Этот цирк не перестанет существовать, если мы не придем. Ну же, Сара! Честно говоря, мне давно все равно на моральные догмы, просто сама затея кажется глупой. Оглядываюсь через плечо в поисках Северины. Кажется, она еще не пришла. Мне не очень хочется обсуждать что-то подобное в ее присутствии. Подруга совершенно не заинтересовалась свежими новостями — тем не менее, я понимала, что наш энтузиазм может задеть ее. Цирк уродов — явно не подходящая тема для разговора с девушкой, у которой обезображено тело. Хотелось бы, чтобы и до Кэнди это дошло. Но она продолжает трещать с самозабвенным упоением, как будто назло. — А директор, ну такой душка! Видела бы ты его…загадочный, лицо прикрыто маской — о, как только ты с ним познакомишься, все поймешь сама. Что-то болезненное скользит в ее взгляде, я не могу разгадать истинного смысла слов Кэнди. Зачем так настойчиво тащить меня с собой? …Она никогда не чувствовала себя по-настоящему близкой мне. Не могла и не хотела понять наших перешептываний с Бобби и Дереком, вклинивалась в исчерпывающее молчание своей пустой болтовнёй, и мы продолжали хранить тишину. Мы до сих пор пытаемся спасти ее от кошмаров, воздвигая стены. Ей плохо удается роль разрушителя. Накатившая волна жалости заставляет принять решение. — Хорошо, дай мне время подумать. Выхожу в коридор, вспомнив о забытой в шкафчике тетради — до урока остается пару минут, потому бегу, почти сталкиваясь с толпой школьников, движущихся в обратном направлении. Я никого и ничего не замечаю на своем пути, но неожиданно притормаживаю — зрелище само бросается в глаза. Они стоят у стены, он беззастенчиво улыбается, оглядывая ее с головы до ног, ей приходится задрать лицо, чтобы их взгляды были на одном уровне. На ней привычная бесформенная одежда, закрывающая почти каждый дюйм тела. На нем — куртка капитана футбольной команды. Он мягко подает ей сложенные стопочкой книги, которые, скорее всего, неосторожно разлетелись по полу за секунду до этого. Как банально…тянет блевать. Северина откидывает волосы с лица и тихо, тепло смеётся, не переставая смотреть Майклу в лицо. Никогда не помнила ее такой. Они не видят меня, да и вообще никого не видят. Мне мерзко — до тошноты, уходящей глубоко в грудь. И нет, дело вовсе не в Тёрнере, точнее, не в моих чувствах к нему. …Она кажется хрупкой статуэткой по сравнению с его мужественной широкоплечей фигурой. Чуть наклоняет голову, я не разбираю слов, но понимаю почти по наитию — она о чем-то просит его. Искусно, как настоящая лживая сука — здесь не обходится без хлопанья ресниц и притворной беспомощности. Ага, видел бы он ее на старом кладбище. О чем они говорят? Почему Майкл так внимательно слушает — будто они знакомы слишком близко…. О, как же горит внутри, как рвется! А я еще заботилась о ее чувствах, господи. С этой мыслью гнев чуть отступает — прижимаюсь к стене за шкафчиками, наконец, возвращаясь в реальность. Нужно прекратить глупые домыслы. Я могла превратно истолковать ситуацию. О да, разумеется, наверняка она только что посоветовала ему держаться подальше — с такой-то улыбкой. Звонок раздается очень некстати. Нет уж, я так просто отсюда не уйду! Делаю первый решительный шаг в сторону сладкой парочки — и чувствую на плече тяжелую руку. Прерывистое дыхание, крепкая хватка: мне не составляет труда узнать, не оборачиваясь. — И почему ты постоянно появляешься не вовремя? Пытаюсь скрыть подступающее к горлу раздражение, Дерек разгадывает меня с одного взгляда. Знаю, ничто не заставит его удержаться от едкого комментария… но он не произносит ни слова, даже не смотрит в сторону Майкла и Северины. — Пойдем, — властно, грубо, на одном дыхании. Продолжаю стоять, сложив руки на груди. Его взор чуть оттаивает, — пожалуйста. Кажется, я так и не попаду на занятия. *** Мы пробираемся по рыхлым сугробам, утопая в гадкой липкой снежной каше. Дерек шагает впереди, так и не проронив и слова. Я догадываюсь: мы направляемся в домик лесника. Это место особенное для всех нас, но что-то подсказывает мне — сегодня мы окажемся вдвоем. Почему? Что-то жарко пробегает по позвоночнику, вздрагиваю, ускоряю шаг. Идти тяжело, и когда мы добредаем до дверей хижины, я зла на Дерека вдвойне. Лучше с ума сходить от ярости, чем от тревоги. Поздно. Ладони уже дрожат. Проваливаюсь в тепло домика, вдыхаю полной грудью, прохожу внутрь. Здесь все по-прежнему: увешанные постерами стены, забытая кем-то чашка с морсом — плюхаюсь в кресло, ожидая, когда же мой спутник стряхнет с себя снег и удостоит меня хотя бы словом. — Прости, — сражает не хуже пули. Он извиняется второй раз за два дня. Это красный флаг. Дерек стоит передо мной, как нашкодивший школьник — не знает, куда деть руки, а потом вдруг дергается судорожно, и на миг мне кажется: он сейчас заплачет. Почему ты молчишь? Ради всего святого, почему… Он достает из внутреннего кармана затрёпанную книжицу, держит ее бережно, почти любовно. — Я не должен был так звать тебя сюда, говорить все это тоже не должен. Но, — на мгновение к нему возвращается обыкновенная невозмутимость, — мне кажется, только ты можешь понять. Это дневник моей мамы, Сара. Мне хочется сказать столько всего одновременно, но не могу проронить ни слова. — Я совершенно случайно обнаружил его в вещах отца. И… если он заметит пропажу — в общем, неважно, — каждое его слово раскалено добела, ему тяжело, но Дерек не останавливается, — я знаю, что он отчаялся. Я знаю, он все пытался сделать, чтобы отыскать виновного. И сейчас ему хочется жить дальше. Он… Поднимаюсь с кресла, подходя чуть ближе. Взгляд друга отрешенный, стеклянный. Замечаю, как он то и дело дрожит, ловлю в себе отголосок этого безудержного страха. Я ведь тоже всегда боялась — что будет, если мама однажды совсем не захочет выходить ко мне из мира своих проблем и фантазий? — Дерек… — Дай мне договорить! — Никогда не слышала в нем столько стали и ярости. В следующую секунду он сникает, смотрит с тянущей болью. — Он всегда говорил мне, что она…просто замерзла. Несчастный случай… Только я уже не маленький мальчик! Посмотри, просто посмотри на это! Раскладывает на столе дневник, осторожно, трепетно перелистывает страницы — одну за другой. Вглядываюсь в выцветшую бумагу. Слова, написанные аккуратным мелким почерком, сначала не складываются воедино, наскакивают друг на друга… Я мельком прочитываю небольшие заметки — мысли, ощущения и переживания незнакомой мне женщины. Она часто говорит о Дереке и его отце, но, кажется, мне совсем не это нужно увидеть. В конце страницы коряво, совсем не похоже на мелкий разборчивый почерк миссис Никсон, написано: Homines non odi, sed ejus vitia — Что это значит? — «Не человека ненавижу, а его пороки». Это неважно. Посмотри… скажи, что я не сошел с ума. Фраза действительно кажется мне знакомой — точнее, не ее смысл, а то, как она написана. Буквы дрожат, порой оторванные друг от друга или же, наоборот, слишком сильно сжатые — рвут собой нежное полотно бумаги. Так мог бы написать ребенок или…калека. Вспоминаю, как старательно Северина выводит каждый день математические формулы или рифмованные строчки в своей тетради — не имеет значения, получается одинаково уродливо. — Нет, не может быть… — Это нонсенс, — Дерек усмехается, — понимаю. Мамы не стало десять лет назад. Она, как и все мы, была ребёнком. Мне, в отличие от него, несложно представить такое невероятное стечение обстоятельств. Останавливает другое. Побудь со мной,— раз за разом просит разбитая, измученная девушка, свернувшись калачиком в моей кровати. Я баюкала ее, отгоняя дурные сны, и доверяла то, о чем никому не могла сказать. Неужели почти последнее, за что я так отчаянно цепляюсь, разобьется вдребезги? В ушах как назло звучит ее мягкий, неожиданно легкий смех — как уверенно она говорила с Майклом, и совсем не беспокоилась о моих чувствах… В голове все перемешалось, я не в силах остановить потока несвязных мыслей, заполнивших сознание. Дерек пытается прорваться сквозь мою стену, я смотрю на него и чувствую — не могу оставить. — Мы найдем всему разумное объяснение. Мы… Объяснение — чему? Эта надпись может быть чем угодно, и неужели сам шериф ни на миг не задумался о ее происхождении? Но что мне сказать ему? Как лишить последнего, на что он надеется? — Я слишком много себе позволил, — шепчет в кромешной тишине, прикрывает глаза, складывая руки в замок, — у тебя есть и свои проблемы. А я просто… скажи, ты веришь мне? Мы стоим слишком близко друг к другу, ощущаю жар его сбивающегося дыхания и постоянную дрожь. Мне хочется ответить ему «да», зарыться ладонями в эти непослушные темные волосы, уберечь, успокоить — все потому, что он дорог мне, несмотря на скверный характер и нездоровый скептицизм. Он читает каждое из моих желаний, и сам шагает вперед. Это неловко — стоять, почти всем телом прижавшись друг к другу, но даже не протягивать рук, чтобы по-настоящему прикоснуться. Ох, Дерек. Почему в твоем чёртовом присутствии я не думаю о Майкле Тёрнере и бессмысленных выкрутасах своей глупой матери? Что-то в груди резко рвется, падает вниз, и мне больно, до безумия больно — я что-то теряю и обретаю одновременно. Он обнимает меня бережно, боясь навредить одним лишь дыханием. От этих сухих рук кожа под свитером покрывается испариной, хочу отстраниться и прижаться сильнее, хочу исчезнуть, хочу стать кем-то совсем другим, чтобы не чувствовать этой разрывающей нутро неопределённости. — Прости, но я не могу. Дерек отскакивает от меня, как от раскаленной железки. Одним широким шагом пересекает пару метров от середины комнатушки до выхода. Он уходит, да что там — убегает, прижав к груди драгоценный дневник. Тревога внутри превращается в огненный шар, который теперь из себя ни вырвать, ни выпустить. Что я наделала. *** — Дорогая, собирайся, — мама встречает меня в дверях, как будто вовсе никуда не уезжала, — мы идем в цирк-шапито. — Прекрасно, туда я и направляюсь, — огрызаюсь, напрочь отказываясь от чувства вины, — мы уже договорились с Кэнди. А ты можешь и дальше улаживать свои дела. Могла бы позвонить чисто приличия ради. Глядит на меня виновато, а я задыхаюсь от злости. — Ради всего святого, не говори ничего. Не оправдывайся. Я всё понимаю, мама, — выхватываю из ее рук пакеты с одеждой и, грохоча, поднимаюсь наверх. Я должна пылать, дрожать, клокотать ненавистью — но, стоило только двери в комнату захлопнуться, падаю на кровать с безвольно растекающейся по лицу улыбкой. Она все-таки вернулась ко мне. Не бросила окончательно. Мне легче, когда она здесь, пусть даже ей сложно меня замечать. Это отнюдь не значит, что я прощаю ее выходки. Здесь сумрачно, по полотняным стенам гуляют неприятного вида тени — и все равно антураж завораживает. Ничего особенного, огни и лоснящаяся ярко-красная ткань — цвет интриги и угрозы. Протискиваюсь сквозь чужие спины, выискивая Кэнди — и почти натыкаюсь на нее. Она приоделась и даже губы накрасила… неужели для директора цирка постаралась? Давлю смешок. Сажусь рядом, изредка поглядывая в сторону выхода. Мне интересно, придет ли мама или предпочтет остаться дома. Найдет, с кем скрасить тоскливое одиночество — шериф Никсон наверняка заждался… Кажется, мысли у меня сегодня под стать балагану. Что-то щемит в груди, так, что невольно кривлюсь — подруга толкает меня в бок. — Еще ничего не началось! Прибереги кислый вид на потом. Огни медленно гаснут, свет остается только в пространстве сцены. Наблюдаю вполглаза, признаться честно, мне совершенно неинтересно. Кэнди то и дело пихает меня в бок, что-то мычу — ни женщина с перекрученными конечностями, ни сиамские близняшки не выводят из собственных мыслей. Шум, издаваемый уродцами, и безудержный смех зрителей слишком сильно бьют по ушам. Поднимаюсь с места. — Я сейчас, — вру, чтобы не дай бог не прицепилась. Стараясь не отдавить никому ноги, шагаю к выходу — мне кажется, или это мамина юбка там, возле прохода? Намеренно не гляжу в ту сторону. Становится совсем темно, иду наощупь, чувствуя порывы вечернего ветра, чуть колышущие стенки шатра — совсем скоро окажусь на свободе. Как же здесь душно… — Миледи, вы так спешите… неужели вам совсем не нравится представление? — Мягкий вкрадчивый баритон пригвождает к месту. Я собираюсь проигнорировать вопрос и пройти мимо, но чувствую чужую ладонь на плече. — Отпустите, — пытаюсь скрыть страх за бравадой, — оставьте меня в покое. Я ухожу. В неясном полумраке передо мной вырастают неясные очертания — высокая фигура в плаще, эдакий благородный господин из прошлого… Но с первого мгновения я знаю, этот некто — человек из моего кошмара. — Я не причиню вам зла, — он действительно отстраняется, — просто мне всегда любопытно наблюдать за уходящими. Явившись сюда, а затем передумав, человек расписывается в собственном благородстве…или ханжестве? Как вы считаете? — Послушайте, сэр, — я пытаюсь унять дрожь, — я…мне… Каждое колкое слово врезается шипом обратно, в глотку. — Я не задержу вас надолго. Обещаю. Не хочу окончательно напугать столь очаровательное создание. Простите мне излишнее любопытство, я столь редко могу себе позволить любоваться людьми…. Его речи завораживают. Я могу убежать в любой момент, но все равно остаюсь и слушаю. — Позвольте узнать ваше имя. — Сначала назовите своё! — хотя бы на это у меня хватает смелости. — Вы можете называть меня просто Человеком в маске, я полагаю, этого будет достаточно, — наконец могу увидеть его лицо, как будто только сейчас он позволил свету упасть на него. Маска действительно красива — застываю, разглядывая чудный узор. — Вам нравится? Этот рисунок был придуман одной талантливой мастерицей, сама того не ведая, она сотворила его для меня, — я не вижу, но чувствую: он ухмыляется, а затем аккуратно подсказывает, — теперь вы можете представиться. Прежде, чем успеваю хоть что-то сообразить, как на духу выпаливаю свое имя. Человек в маске явно доволен собой. Вспоминаю причитания Кэнди о директоре цирка, кажется, описание абсолютно подходит. — Мне хотелось бы увидеть вас еще, Сара. Я мог бы провести для вас экскурсию, поведать о некоторых секретах нашей…особенной труппы. Меня не покидает ощущение, что вы — одна из немногих, кто может оценить их по достоинству. Ах, он еще и льстец. Прелестно. Хотя, стоит признать, он играет на чужом самолюбии явно не в первый раз. — Я подумаю над вашим предложением, — ко мне возвращаются остатки самообладания, разворачиваюсь к выходу, зная — ни на секунду тут больше не останусь. — Последний скромный вопрос, Сара! — Окликает почти на пороге. Его голос — сильный, хорошо поставленный голос оратора — перекрывает шум и гам действа. Но в то же время кажется, будто никто не в силах услышать нас. Оборачиваюсь, мне действительно интересно — впервые за все время, проведенное здесь. — Вы пришли не одна?  — Верно. Со мной моя подруга, вы с ней, наверное, знакомы, ее зовут Кэнди Нельсон, — и что-то заставляет меня добавить, — и…мама. — Не хотите и её увести с собой? В груди снова клокочет волна — гнева хватит на целое цунами. — Нет уж. Пусть остаётся.