опять метель...

— Ты опять куришь? Родион действительно курил, сидя на стуле и поглядывая в открытую форточку. На улице шёл снег, была сильнейшая метель, и снежинки попадали в помещение, но вмиг таяли. Тарелкин сидел в одной лишь длинной белой майке и серых шортах и ему ничуть не холодно. По крайней мере, он так думал. — Замёрзнешь, — с упрёком произносит Майский пытаясь обратить на себя внимание, но юноша даже не оборачивается, лишь делает очередную затяжку. Родион молчит, устремив взгляд куда-то в одну точку на стене. Борис продолжает равнодушно смотреть на него, в надежде добиться хоть каких-то слов от него. Тарелкин чувствует это напряжение, нависшее по всей кухне и оно словно лишает его последних сил. Ему хочется, чтобы Майский просто ушёл и он бы остался один и сам разбирался бы во всём этом. Видимо, не зря все вокруг говорили, что ничем хорошим эти их отношения не закончатся. К тому же, Родион сам смог бы разобраться со своими тараканами в голове, со своими депрессивными эпизодами, и вечной пустотой в душе, ставшей почти что спутницей его жизни. Он так думал. Борис же думал совершенно иначе, глядя на исцарапанные запястья Тарелкина. — Уходи, — холодно произносит Родион не глядя на Бориса. Он бросает сигарету в пепельницу, встаёт со стула и подходит к ящику, в котором лежали таблетки. — Ты без меня долго не протянешь, Родь, — утверждает Майский. — Похуй, — он достаёт таблетку из пачки и запивает её водой, к счастью стакан с ней стоял на столе. — И что с того, что ты закинешься таблетками? Тебе лечиться надо, — Кудрявый не отступает, пытаясь уговорить его не делать глупостей. Да, поссорились. Но стоит ли разрывать всё то, что было между ними из-за одной лишь ссоры, толком не поговорив? Но Тарелкин не слушает, не хочет слышать, а о том, чтобы выслушать его, даже и не думал. Майский слишком много раз вытаскивал его с того света, искал по подъездам на окраине Москвы, где Родион валялся под кайфом, возил по больницам и всячески старался спасти его от героиновой зависимости, но все его попытки оказались безуспешными. Теперь Родя заглушает душевные терзания и всевозможными снотворными, только бы не чувствовать ничего. Родион смотрит на него своими вечно грустными голубыми глазами, а взгляд его пуст и холоден. В нём нет ничего, лишь пугающая пустота. В этих глазах уже нет былой яркости и блеска, которые были раньше. Тарелкин уже и сам не тот. Наркотики разрушили его, разбили вдребезги, не оставив ничего. — Ты понимаешь, что ты творишь, Родь? Ты же не протянешь долго… — в голосе Майского впервые за время их диалога, если это можно так назвать, проскальзывает дрожь, которую он тщательно скрывал за маской безразличия. Он всеми силами старался показать, как ему безразличен теперь когда-то любимый человек, что былых чувств уже не вернуть, что всё это безуспешно… Сквозь показные холодность, безразличие и нелюбовь, он всё равно его любил. И любовь эта совершенно странная, не такая, как у двух влюблённых, скорее как у двух братьев. Майский тут — старший, оберегающий младшего от всех бед и спасающий от них же, а Тарелкин — младший, вечно попадающий во всевозможные неприятности. И несмотря на всё происходящее, эта любовь никуда не пропадала, становилась только сильнее. Через что они только ни прошли… — Никто не живёт вечно, Борь. Все уйдут… — задумчиво произносит, горько хмыкнув, — Оставь меня. Но Боря не может. Ему больно смотреть на Родю. На такого Родю. Несчастного, разбитого, тоскливого, пьяного в конце концов. Больно смотреть ему в глаза и не видеть в них ничего, вспоминая, что когда-то они блестели от радости и счастья… — Так и проведёшь всю жизнь в одиночестве, Родь? — Майский подходит к нему и осторожно обнимает со спины. Родион молчит, не зная, что ему ответить и как реагировать на этот жест. Как же он соскучился по этим объятиям. По сути, Борис единственный человек, нарушивший одиночество, что убивало Тарелкина всё время. И если Майский уйдёт, то… всё? — А что, если проведу? — вдруг спросил Тарелкин с грустью в голосе, — Провёл же 20 лет, ещё лет 7 проведу — А дальше? — А дальше… всё, наверное, — он усмехнулся, — Уйду красиво — Дурак, — тихонько засмеялся Майский, подойдя к Тарелкину ближе. Тот улыбнулся едва заметно, лишь на мгновение. Борис казалось увидел в какой-то момент тот самый блеск в его глазах, которого он не видел уже года три, и в душу его вновь вернулась хрупкая надежда на то, что всё наладится, — Какой же ты дурак, Родь… Эта напряжённая атмосфера, которая царила на кухне на протяжении всего того времени, что они были в ссоре, казалось, покинула их. Боря обнял Родиона, а тот прильнул к нему. Как раньше… — Всё наладится, Родь, слышишь? — Майский не может долго быть в ссоре с этим человеком. Чувства к нему слишком сильны, эту любовь не скрыть ни за какой холодностью и все его попытки выглядели жалко. Да, ему больно видеть Родю таким, в хлам пьяным или под веществами, больно смотреть в эти глаза… но он всё равно любит его. Просто за существование. Слишком много с ним вместе прожито… — Я брошу всё это, правда, — клянётся Тарелкин в очередной раз, и ведь хочет бросить, но хватает его не надолго… И Боря опять его спасает из-за своей любви к нему… — Бросишь, конечно бросишь, — шепчет он ему в ответ. К счастью, Тарелкин в эту ночь да и в этой жизни, не останется в одиночестве. Борис слишком сильно его любит и слишком сильно хочет спасти от всех этих зависимостей. Он бросается в этот омут с головой, временами забывая о себе самом. Эта любовь стала сравнима с безумием. Так отчаянно не цеплялся за свою жизнь Тарелкин, как цепляется Майский. Окружающие их люди удивляются, как Боря сам ещё не связался с наркотиками иногда ему очень хотелось, ведь живя с Родионом это вполне реально. Он сам не понимает на самом деле. Бывало, что он напивался по ночам от отчаяния, пока Тарелкин спал, но наркотики никогда и не пробовал, хотя Родион предлагал… — Родь, что с тобой? — встревоженно спросил Майский, глядя на Тарелкина. С ним явно что-то было не так. Он еле стоял на ногах, с трудом говорил, засыпал почти что, хотя какое-то время назад он был бодр и весел, приичём настолько, что Борю это даже смутило, — Ты хорошо себя чувствуешь? — что-то ещё смущало Майского в Тарелкине. — Безусловно, — пробормотал он себе под нос, взглянув на Борю, — Хочешь попробовать? — Родион протянул ему маленький пакетик с каким-то белым порошком, — Тебе очень хорошо будет, — он улыбнулся ему. Внимательнее посмотрев на Родю, Боря вдруг заметил, что зрачки в его глазах были необъяснимо больших размеров. — Не стоит, Родь, мне и без этого хорошо, — отказался Майский, в глубине души подозревая, что это из-за этого порошка Тарелкин так изменился за столь короткое время. Тогда Борис даже не думал о том, как далеко это всё зайдёт, думая, что это лишь мимолётное увлечение, что Родя попробует пару раз и ему не понравится, как это со многими бывает. Но Роде очень даже понравилось. И именно с того момента его жизнь пошла вниз по наклонной, как и жизнь Майского. Борис в эту новогоднюю ночь, когда наступает время загадывать желания, третий год подряд едва слышно произносит заветное: «Только бы Родя бросил, ничего больше не хочу в этой жизни.» Но не сбывается, к несчастью для обоих. На улице метель разыгралась, а часы на стене показывают полночь. И каждый год всё это повторяется вновь и вновь. Новый год, они вдвоём: Роде навсегда хочется исчезнуть, а Боре хочется его спасти… — С Новым годом, — тихо произносит Родион, глядя на Майского — С новым счастьем, — отвечает Боря и притянув к себе ближе, целует Тарелкина в висок и обнимает крепко, боясь потерять его навсегда. На глазах у него невольно застывают слёзы. Счастья этим двоим увидеть уже не суждено

Опять метель: и мается былое в темноте… Опять метель: две вечности сошлись в один короткий день…