А он был старше нее она была хороша

      Я считал свою жизнь достаточно размеренной, как и подобает настоящему британцу, и уж точно слишком долгой для, так сказать, моего вида. И мне это нравилось. Чертовски нравилось. Мне нравилось неспешно гулять по Лондону на низких оборотах. Нравилось пользоваться подаренной Кроули возможности набирать большие скорости, когда это действительно нужно было, и при этом эффектно входить в повороты. Нравилось в такие моменты утирать носы новеньким заносчивым вёдрам. Нравилось быть с Кроули. Нравился Меркьюри. Каждый альбом. Нравилось. Теперь все не так. После одного случая.        Я считал что Кроули общается только со своим ангелом. Книжная лавка, Риц, разговоры об аде и рае. Размеренная жизнь. Как подобает настоящему британцу. Но я ошибался. О, как же я ошибался. Я понял это когда к нему однажды приехал американец. Я сразу понял откуда он, местные держаться совершенно по-другому. Грубый, резкий и злой он свалился как снег на голову. Кроули это не нравилось. Он много злился и избегал американца. Я его чувств не раздел. По крайней мере не до конца. Просто он не видел на чем приехал американец.        Она была прекрасна как сама Англия: величественнее Вестминстера и наверняка длиннее Темзы, но это ее не ничуть не портило. Эти плавные изгибы, причудливые арки, сверкающий хром и невероятно глубокая темнота, в которой хотелось тонуть, тонуть, тонуть и никогда не всплывать. Никогда не видел ничего подобного здесь. Она была похожа на бурю, шторм, грозу, стихию, страсть, ярость и мощь, укрощённую человеком и обращённую в величие. И она совершенно не подходила американцу. Я считал себя идеальным продолжением Кроули: отражением внешнего и внутреннего. Но про них я бы так не сказал. Даже не подумал бы. Но она любила этого американца.        У нас было не так уж и много времени, но кое-что друг о друге мы все же узнали. «Импала» поначалу звучало странно, но мне нравилось. Американец звал ее «деткой». И это именно то о чем я говорил в начале. Она была почти во всех уголках своей страны, ненавидела белые простыни, пыль, долгие простои и любила «своих мальчиков». Она говорила, что американец «воскрешал ее уже столько раз, что она уже просто не знает, какую по счету жизнь проживает». В этом я не понимал. Поэтому она была уже как будто сотни лет со мной знакома. Мы, наверное, долго бы так смогли протянуть, если бы у нас был хоть один шанс.        В один день американец исчез так же внезапно, как и появился. Импала исчезла с ним, разумеется. Больше я ее никогда не видел. И уже не увижу.       Я считал свою жизнь достаточно размеренной, как и подобает настоящему британцу, и уж точно слишком долгой для, так сказать, моего вида. И мне это нравилось. Чертовски нравилось. Мне нравилось неспешно гулять по Лондону на низких оборотах. Нравилось пользоваться подаренной Кроули возможности набирать большие скорости, когда это действительно нужно было, и при этом эффектно входить в повороты. Нравилось в такие моменты утирать носы новеньким заносчивым вёдрам. Нравилось быть с Кроули. Нравился Меркьюри. Каждый альбом. Нравилось. Теперь этого недостаточно. Теперь это не размеренная жизнь, а скучная. Мы были знакомы так мало, но мне ее не хватает.