Смешивая кровь с заглавной буквой А

      По грязному стеклу крупными каплями стекает прозрачная вода. Дождь барабанит по крыше, словно набат в судный день. Арсений ненавидел дождь. Ненавидел зонты, что так никогда с собою не брал. Даже когда предупреждали, даже когда знал. Упорно оставлял их дома, предпочитая смиренно мокнуть под дождем. Хлюпать мокрыми, уже набравшими достаточно воды ботинками по вымоченному асфальту. Выжимать промокшие волосы, с которых по раскрасневшимся щекам струйками стекала грязная вода, попадая за ворот и пытливо стекая по спине. Ненавидел бесчисленные лужи, что не обойти, не перепрыгнуть, только искать, где не так глубоко и, шагая, словно по холмам вдоль разбушевавшегося моря, перебираться на соседний берег, ища спасения и надежды. Места, где прогремевший гром утихнет, а тучи перестанут злиться и плакать, смешивая своё горе и отчаяние в один коктейль. Где солнце боязливо покажется сквозь комья белой ваты, освещая пару сантиметров своих дорог и согревая наиболее послушных. Арсению солнце не светило, даже когда все вокруг гнались за бликами да солнечными зайчиками, он ненавидел дождь, но упорно шагал по лужам, выбирая менее глубокие.       С лестницы послышались чьи-то громкие голоса, веселый звонкий смех. Не он. Хлопнула дверь. Снова тишина. Словно кто-то понизил звук до минимума, даже отключил режим вибрации, даруя блаженство. То, чего так не хватает, то, в чем он так нуждался после концерта. Вокруг суетятся люди, их громкие голоса, заразительный смех блуждают где-то за окном, где-то за стенами этой потайной комнаты, что так бережно окутала своей тишиной.       Пять минут. Арсений останавливает видео, любуясь миловидным лицом. Хочется прикоснуться к слегка впалым щекам, провести ладонью по мягкой коже, согреться в мелких, незначительных прикосновениях. Аккуратно касаясь его запястья, чувствовать под руками холодный металл. Дотрагиваться до его предплечий, когда смешно, когда хочется рыдать от смеха. Наклоняться ближе, оправдывая это человеческой реакцией. Хочется обнимать Антона за плечи, когда у того все получается, когда парень снова взял своё. Хочется держать его за талию, когда рост не позволяет дотянуться до плеча, хотя так даже лучше, так нравится больше, так теплее, так интимнее. Так можно. Хочется снова увидеть, как он мило топает ногами, не в силах прекратить смеяться. Хочется снова касаться его руки под гостевым столом, когда Антон, слишком переживая, дергает кольца туда-сюда. Хочется прилюдно переплести с ним пальцы, а не глупо касаться коленями, вкладывая в этот жест больше, чем кто-либо думает. Хочется снова наблюдать, как он на него смотрит, ласково и ненавязчиво, словно на близкого-близкого друга, что так и тянет заключить в собственные объятья. Арсений говорил, что невозможно сыграть на сцене любовь. Арсений не врал.       Не хочется снова нажимать на кнопку воспроизведения. Хочется погасить экран, спуститься вниз - оставить все как есть. Быть в неведении всего происходящего. Всю оставшуюся жизнь пребывать в тени его вранья, терзая собственную душу, соскабливать уже и так добровольно слезающую плоть. Вспороть одним движением сердце, вырвать его из груди, оставляя черную дыру недосказанности. Хотелось заставить его передумать, ещё раз пересмотреть решение, насильно выбрать кого-то другого. Нужно приказать чертовому сердцу, пропускающему с каждой секундой очередной удар, переменить выбранный курс. Вывернуть руль вправо, отправляясь на юг теплоты родных душ. — Избранница ведь есть? — Конечно.       В горле сухо, как в пустыне. Казалось, гортань потрескалась, отнимая возможность говорить. Казалось, что немой крик, затаившийся там уже как несколько лет, забрал последнее, перерубая голосовые связки – быстро и безжалостно. Так не должно быть. Когда сердце ускорило свой ритм? Когда оно остановилось, на вопросе или на его лживом бесстыдном ответе? Почувствовал ли Тоша хоть что-то, когда беспристрастно врал нескольким миллионам, открыто улыбаясь им всем в лицо? Была ли в его словах хоть капля лжи, или он не сдержит обещание? Окончательно погрязнет в выдуманном образе, изображая из себя праведника, боясь признаться хотя бы себе.       Следующего вопроса Арсений не услышал. Вместе с голосом пропала возможность и слышать. В ушах гремел похоронный набат, заглушая всё происходящее. Словно тот, кто регулирует звук вокруг плотно засел в его голове с барабаном в руках. — Рано или поздно мы сделаем это. — Я не думаю, как мне кажется, что даю ей повод ревноваться себя.       Ира-Ира-Ира. Она всегда была первой. Антон заботился о её благосостоянии, настойчиво внушая себе любить. Сам заселял к себе в голову черта, что вторил только это имя. Три буквы, а такие противные. На ладонь словно опустилась чья-то рука. Узнал, нельзя не узнать уже въевшиеся в память привычки. Он снова здесь. Он снова светит.       Перед глазами стояла именно это картина, как они впервые позволили прикоснуться друг к другу. Ни как друзья, здоровавшиеся при встрече, ни как коллеги, играющие очередную сцену на сцене, коснуться по настоящему. Как когда боязливо берешь за руку девушку, опуская глаза вниз, как маленький ребенок, искренне тянущий подруге цветок, сорванный с соседний клумбы под лозунгом вечной любви. Позволили прикоснуться так, искренне и свободно, ступив на прямую дорогу к падшему ангелу.       Антон тогда ещё не носил столько колец, только несколько кожаных браслетов. Темно. Холодно. Арсению всегда было холодно, всегда кроме сцен с двумя парнями на А. Всегда кроме его сверкающего искреннего взгляда, светлой заразительной улыбкой, которая, словно купол, защищала от никак не кончавшегося дождя. Он помнил, как Антон нервничал. Ему тогда что-то не понравилось, показалось недостаточно хорошим в собственных шутках, собственном великолепном выступлении. Для него все было не так, все что он делает казалось парню несуразным. Арсений помнил эту тишину. Помнил, как в соседней комнате слышалось мирное посапывание одного из коллег, а за окном хлопьями ложился снег, украшая деревья к Новому году. В камине потихоньку догорало последнее полено, подкидывать туда ещё дров никто не собирался. Антон мягко перебирал браслеты на собственных руках, вальяжно, но не нагло разложившись на диване. Арсений смотрел за каждым чужим микродвижением. Словно загипнотизированный, впяливал взгляд, стараясь ничего не упустить. А потом браслет резко порвался. Мужчина даже от неожиданности вздрогнул, когда увидел порвавшийся лоскут, зажатый между чужих пальцев. — Ты чего? — Я не знаю.       Мужчина подошел ближе, забирая из рук испорченную вещь. Мягко улыбаясь, заметил, что замок сломан неокончательно, можно ещё исправить, только понадобится вилка или что-то, чем можно будет разогнуть металлическое кольцо. — У меня ножик есть. Надо? — Я починить, а не зарезать себя хочу, Тош.       В вазе для цветов каким-то случаем валялось несколько вилок и штопор, хотя должны были бы стоять красивые розы или пионы. Арсений ненавидел и те и другие. Браслет был теплым, мужчина крепко зажал его в руках, исправляя сломавшуюся застежку. Тогда поймал себя на мысли, что сделает все что угодно, лишь бы снова увидеть эту исчерпывающую благодарность в чужих глазах. Не чужих, его глазах, просто для Арсения они были слишком недосягаемыми, чтобы сметь их назвать своими, родными и теплыми. Он помнил, как Тоша внимательно за ним наблюдал. Такие взгляды не забываются – крепко въедаются в память превращаясь в зависимость. Мужчина протягивает починенный габарит, с тихим звоном ставя вилку обратно в вазу. — Спасибо! — Не за что, давай руку, помогу застегнуть.       Антон послушно протягивает запястье, когда мужчина замедлился, прежде чем щелкнуть замком. Хотелось закатать ему рукав, посмотреть насколько глубоко, насколько сильно, насколько все безнадёжно. Хотелось прочитать на этих руках ответ, увидеть в них источник проблемы. Требовалась инструкция к починке. Антон не дернулся, когда Арсений лукаво смотрел на парня, ища, если не на руках, то хотя бы во взгляде ответ. Нашел только нескончаемую, забитую скорбь, в которую было не разрешено влезать, которую было не разрешено затрагивать. Молча неторопливо застегнул браслет, стараясь коснуться как можно большей поверхности чужой разгорячившейся кожи. Легонько обхватывая собственными пальцами запястье Антона, отпускать руку не собирался, как и тот её, собственно, убирать. Арсений помнил, как аккуратно водил пальцами вдоль чужой линии жизни, находя её исчадно короткой и уже тогда клянясь, что отдаст все имевшееся, лишь бы та была на миллиметр длиннее. Двигаясь дальше, вдоль бледно синих выступающих вен, пальцы забрели под кофту. Никакого сопротивления, Антон послушно позволял задрать рукав, оголяя собственную душу. Показывая все недосказанное. Все сжиравшее изнутри.       Камин потух, отправляя в воздух последние искорки, погрузил комнату в темноту. Только неярко горевшая на столе лампа освещала хоть какой-то кусочек пространства. Арсений не смотрел парню в глаза, чутко прикасаясь к рельефным выступам на коже, а Антон смотрел. Остерегающее, в любой момент готовый обратно дернуть рукав, прекращая представление. Так и случилось, он спустил податливую ткань. Обхватив собственной рукой чужую ладонь, опустил её до своего же запястья, но не убрал, не посмел оттолкнуть. Арсений прижимается губами к тыльной стороне соседней ладони, что так бережно согревает в своём прикосновении. Затем садится рядом, когда старый диван немного поскрипывает. Молча, тихо, вокруг только напряжение электричества и всё те же ритмичные посапывания. Они не разрывают рук. Арсений переплетает их пальцы, рассчитывая на отказ, на родное вмешательство, беспрекословное сопротивление. Здесь только тишина, мокрые слегка вспотевшие от обоюдного тепла ладони и улыбка, что согревает лучше всякого солнца.       Это стало маленькой традицией. Сначала после концерта – успокоением и восторгом Антона, а потом и до, доказательством, что он, как всегда, будет великолепен, что чужие руки успокоят и согреют лучше пылающей сцены и почерневших батарей.       Арсений помнил, когда эта традиция стала немного больше, немного ценнее и смелее для них обоих. Помнил, когда впервые прикоснулся к чужому лицу, сделав первый шаг. По кирпичику разрушал стену недоверия. Снова гостиная, только больше не холодно, однако батареи не топят, камин не трещит, а за окном буйствует метель, своим свистом призывая послушных стражников ночи. Сидя друг напротив друга, парни соприкасались коленями. Антон что-то экспрессивно рассказывал, когда расстояние стало невольно сокращаться. Арсений помнил, как сначала желал убрать ресничку под чужим глазом, а потом собеседник резко замер, прерывая собственный рассказ и внимательно изучая чужую ладонь. Помнил, как несмело дотронулся до его шеи, оглаживая большим пальцем излюбленные скулы, и как снова не встретил сопротивления, ощущая чужую теплую ладонь на собственной. Перед ним словно снова были те самые глаза, в которые он так внимательно вглядывался, ища подвоха, ища насмешку, хоть крупинку отвращения. Столкнулся только с лучезарными радужками, что манили и приказывали быть смелее, сделать что-то большее чем еле заметные прикосновения к шее. А потом Арсения понесло, не от взгляда, от чужого прикосновения к собственному бедру. Шастун мягко коснулся кожи, оглаживая внутреннюю сторону бедра и слегка сжимая, когда доходил почти до паха. Эти прикосновения обжигали даже сквозь одежду, словно несколько раскаленных углей положили прямо на ноги.       Он видел в чужом взгляде огонек задора. Антон крепче сжал чужие бедра, придвигая к себе ближе. Утыкался в чужую шею, опаляя её собственным дыханием. Парень зубами коснулся мочки уха, слегка оттягивая ту в сторону. — Это неправильно, – томно, слишком ласково. По телу пробежали мурашки. Арсений наклонился чуть ближе, касаясь талии парня. Сначала сквозь одежду, а потом и вовсе забрался руками под ткань, касаясь прохладными пальцами тонкой кожи. — Я знаю.       Он соврал, впервые в жизни. Подтвердил, что тоже считает это неправильным, в то время как это была самая правильная и необходимая вещь на свете. Нужная им обоим, помогающая подлатать раны, снова почувствовать себя живыми. Показывающая такой желанный сейчас путь надежды, ведущий к правильному решению. Путь, делающий чужие линии жизни чуть длиннее, а сомнения и горести чуть короче. Он соврал, окрашивая собственные слова тяжелым дыханием и сбившимся ритмом сердца. Они не зашли дальше. Антон дальше мягких поцелуев на чужой шее. Боязливо прикасавшись к коже, боялся оставить собственные отметины. Не зашел дальше легкого поцелуя в щеку и мягкого прикусывания подбородка. Он не коснулся его губ, Арсений не настаивал. Мужчина только мягко оглаживал чужую спину, слегка карябая, когда поцелуи были особенно мягкими. Касался руками чужого живота, уже в самом конце, прежде чем они отстранились друг от друга.       Так не хотелось прекращать присластившиеся прикосновения. Хотелось снова нырнуть в чужие руки, утопая в ощущения. Стоило послышаться чьим-то шагам, как Шастун вскочил, отходя от дивана. Стоя у гранитной столешницы, наливал в стакан холодную воду. Арсений заметил, как чужие руки слегка подрагивают, в какой-то момент Антону пришлось обхватить стакан двумя руками, предотвращая расплескавшуюся воду. Парень не обернулся, даже когда к нему обратился только что вошедший Стас, даже когда отвечал на вопросы, продолжал изображать громоздящую занятость. Арсению хотелось рассмеяться. Он еле сдерживался, прикрывая рот ладонью.       Мужчина помнил, как во время концерта шепнул Антону что-то на ухо. Тихо-тихо, чтобы зрители не услышали, чтобы маленький, теплевший сердца обоих в зимний мороз секрет остался только здесь - между теплыми губами и его очаровательной улыбкой. Только здесь, в паре миллиметров от чужого уха, чтобы никто ничего не заподозрил, не презрел парней за всю прелесть сего развращения.       Теперь традицией было нечто большее, чем просто мягкое прикосновение пальцев перед концертом. Теперь было дозволено уткнуться в шею, увешанную кучей цепочек и бесспорно сочетавшиеся между собой. Правда иногда побрякушки мешались - прикусывая теплую кожу, Арс мог случайно скрипнуть зубами по металлу. Улыбаться открыто и искренне, было уже скорее привычкой. Показывать все эмоции заметным блеском в собственных глазах – чем-то невообразимым. Особенно когда Антон смешно дернется, рефлекторно прижимая к себе. Уголки губ сами изгибались кверху. В такие моменты казалось, что здесь больше никого и нет, словно на опустевшей сцене только двое парней, а в зрительный зал не удалось продать ни единого билета.       Самое трепетное - шептать что-то успокаивающее, когда Антон не может перестать дергать ногой. Арсению нравилось наблюдать, как тот постепенно успокаивается, поверив сказанному. Нравилось дозволенность излишних прикосновений. Нравилось обнимать со спины, чувствуя, как теплые ладони касаются его в ответ. Можно было аккуратно погладить по спине, провести пальцами вдоль позвоночника - пересчитать каждый, поочередно надавливая и получая в ответ мягкое подрагивание. Было дозволено забраться руками под чужую одежду, оглаживая талию и целуя в шею, быстро и резко, чтобы Антон ничего не успел сообразить. А Шастуну в свою очередь можно было все, только он пока не осознавала всего спектра. Не решался шагнуть дальше уже сделанного. Арсений ненавидел прикосновения к собственным волосам, Антону было дозволено зарываться в них руками, бережно перебирая сквозь пальцы короткие пряди. Целовать в макушку – как месть за чертову спину с шеей. Закидывать ноги поверх чужих, утыкаясь носом в теплую шею. Касаться чужих бедер, понимая, что он делает, видя, что он творит, но играясь, словно котенок с привязанной на веревочку мышкой. Оба ждали, когда кто-то из них сдастся. Зайдет дальше, обозначит мелом новые границы. Ставки были слишком велики, боялись проиграть все.       Они никогда об этом не говорили, имея возможность дискуссировать обо всем. Касались молча, чувствуя, желая, зная, что приятно, будучи уверенными, что никто из них не оттолкнет. Они не произнесли и слова, не сказали и реплики, даже когда это было необходимо, хотя бы одному из них.       Арсений помнил, как упорно молчал. Помнил, как Антон не решался. Оба тонули в пучине недосказанности. Страсть и азарт запущенной игры затягивали слишком глубоко. Они оба мгновенное оказались в болоте, у обоих не было и шанса выбраться. Правда никто и не тянулся к просвету, молчаливо, без сопротивления погружаясь в него как можно глубже. Даже когда стало недоставать воздуха, никто не произнес и слова, словно все так и должно быть.       Все так и должно быть.       Арсений помнил, как Стас об этом впервые догадался. Оба отрицали. Шеминов поверил. Арсений и Антон нет. Он отчетливо помнил точку невозврата. Если до этого все ещё можно было прекратить, то после уже не получится. Обратить прикосновения, поцелуи в шею было возможно. Причем легко и быстро, обозвать это глупой шуткой, выкинув на помойку и оставив гнить там безответные и отчужденные чувства, позволить забыть их. Все это было возможно. Оставить извивающееся в агонии тело, руки, цепляющиеся за белые чистые простыни, пальцы, царапающие спину, гортанные стоны, приглушенные ладонью. Вот что было нельзя, нельзя было вычеркнуть эти ощущение, дарующие обоим надежду на что-то, чего оба ещё представить себе не могли. Только не сулило оно ничем хорошим, вырезая на сердце заглавную букву А, оставляло истекать кровью незажившую рану.       Он помнил это все в мелочах, когда Антон сделал тот самый шаг – сдался первым, подарив победу им обоим. Целовал сначала как оговорено. В шею, в щеки, в подбородок, когда коснулся уголка губ, замер, изучая чужую реакцию. На лице Арсения просияла улыбка, которую так бережно они оба разделяли, особенно когда вместе, когда рядом.       Губы сухие, искусанные до крови. Антон так и не научился не нервничать перед концертами. Тепло, за окном огромный минус – зима выдалась аномальной. А от чужих губ горячо настолько, что невольно рисуется костер, где обоюдно сгорают два невинных тела, а вокруг толпы порицающих людей, что так ненавидят ведьм. Обоим не хватает воздуха. Парни лежат, соприкасаясь губами. Арсений сжимает ноги, а Антон прозорливо улыбается, удачливо протиснув колено между чужих бедер. Попов громко выдыхает, а парень передразнивает - ловит губами чужие стоны, улыбаясь уголками губ.       Арсений плавится под прикосновением чужих губ к собственной коже. Антон обводит языком ключицы, забираясь руками под чужую кофту. Стягивает её резко, в одно движение. Мокрыми поцелуями вырисовывает млечный путь к чужому паху. Слегка надавливает на живот искусно выгибающегося под ним тела, придавливая обратно к смявшимся простыням. — Скажи мне прекратить. Пожалуйста.       Умоляющий тихий голос над ухом. Арсений ведь не скажет. Он скорее будет гореть на смертном одре за собственные грехи, чем попросит остановиться. Скорее согласится быть сожжённым на костре, чем крикнет стоп. Потому что оба этого хотят, оба друг другом горят. Потому что стена, снизу-доверху покрывшаяся трещинами, либо обрушится сейчас, либо превратится в холодный обсидиан. Потом что Антон не ждет от него нет. Потому что Антон боится услышать эти буквы, желая, но веруя в обратное.       Слишком громко. Приходится прикрывать ладонью чужой рот, приглушая инородные звуки. Антон чувствует, как руки царапают его спину. С каждой секундой все сильнее и сильнее впиваются ногтями в кожу, оставляя рельефные царапины. Им мало, хочется ближе - ближе только слиться воедино. Здесь жарко, слишком жарко. Арсений запрокидывает голову, а Антон больно прикусывает раскрасневшуюся кожу на чужой шеи, приглушая собственный стон.       Осознание случившегося пришло не сразу, было слишком хорошо. Хотелось повторить. Они по-прежнему не говорили, ни до ни после. Словно оказывавшись вдвоем, язык был способен только на громогласные стоны, говорящие все за них. Было хорошо в тишине, нарушаемой только ими. Арсений знал, что чувствует, боясь признаться. Антон боялся признаться даже себе.       Они никогда не считали разы. Они никогда не желали о них. Каждый был уверен, что лучше не будет ни с кем. Арсений знал по опыту, ни девушек, ни парней лучше Антона не было. Антон ненавидел секс с Ирой, который не приносил и капли того, что получал здесь.       Они не говорили, когда у Шастуна появилась девушка, заполняющая большую часть его пространства. Арсений не сказал ни слова, когда парень завалился к нему домой под Новый год, вымаливая на коленях прощения. Он так и не понял за что. Они все ещё молчали.       Не говорили, даже когда Антон с Ирой отмечали год, а тот в ночь праздника спал с Арсением, оправдываясь перед девушкой съемками и подготовкой к ближайшему концерту. Не говорили, когда начали касаться друг на сцене. Не как раньше. Открыто, не боясь порицания. Эта снова была игра, она и не прекращалась. Оба прикусывали язык зная, что никто не выйдет победителем.       Не говорили, когда сама Ира поймала Попова после концерта, желая поговорить. Всё, что сказала девушка, все её подозрения были правдой. Она не узнала этого тогда, она не узнает это никогда. Никто из них не решится сказать что-то, о чем сами не ведают. Казалось, поговорив, они разрушат все то, что было на протяжении этих лет. Арсений ни в чем не винил Иру. Ни в чем не судил Антона. Он карал себя за чертовы чувства, за чертов кожаный браслет, за чертовы прикосновения, что словно ток расходились по всему телу, заседая глубоко в памяти. Они ни разу не говорили, им нечего сказать. — Арс?       Попов вздрогнул, чуть не выронив из рук телефон. Он не заметил, как кто-то зашел, прикрывая дверь. Антон всегда ходит тихо, как ласковый кот, бесшумно ступает лапками по паркету. Арсений молчит, забыв предварительно выключить интервью. Молчит и уже даже не пытается скрыть. Смотрит куда-то в сторону, словно новые купленные шкафы сейчас гораздо интереснее обеспокоенного, мечущегося из стороны взгляда, взгляда глазами ищущий чужой. Арсений чувствует это напряжение, это негласную тишину, которую и нарушить нельзя и продолжать дальше. Звук наконец прекращается. Попов кидает ненавистный телефон куда-то на стол, так и не посмотрев. Не смотрит даже когда дверь закрывается на защелку, а напротив стола, на новый кожаный диван садится Антон. Все ещё жаждущий объяснений, слова, ответа, взгляда. Хотя бы чего-то в доказательства пребывания Арсения на этой земле.       Молчит. — Арс..       Слишком жалостливо. Арсений ненавидел жалость. От него тем более, это не то, что он хотел видеть, это не то, что должен давать Антон. По правде, он вообще ничего не должен. У него есть все права, у него нет обязанностей. Арсений сам выстроил такие границы. Арсений ни о чем не жалел.       Мужчина вздрогнул, когда к его запястью мягко прикоснулись, заставляя обратить внимание. Он все ещё не смотрит. Летает где-то вне досягаемости, отказываясь возвращаться обратно. Больно? Больно. Страшно? Страшно. Кому не страшно терять солнце, греющее тебя изо дня в день, освещающее тебе дорогу к дому, где безликая тишина блаженна, а не к месту, где из раза в раз хруст ломающихся ребер все громче, а ритм сердца, гордо отбивающий жизнь, все тише. Вот-вот и тот затихнет. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Арсений отдергивает руку, укладывая ту куда-то на колени. Они молчали. Антон смотрел. Томно, долго. Взгляд словно проводник в собственную душу, выворачивал все тайны наизнанку, показывая ту самую выбитую клеймом букву А, до сих пор истекающую кровью и полностью прогнившую. Антон видел, как у Арсения дрожат руки.       Они молчали.       За ручку двери дернули, слишком резко. Попов поднял глаза, уставившись на закрытую дверь, словно кто-то все равно может зайти. Антон смотрел на него, внимательно и требовательно. Чувствовалось, как с каждой минутой его молчания напряжение в комнате становится только больше. — Антон, ты здесь?       Ира. Ручка дергается ещё несколько раз, а потом тишина. Антон не обращает внимания. Он ждет. Он требует. Пусть чертова дверь сорвется с петель, с гулким грохотом падая на пол. Они не выйдут, пока он не услышит то, что должен, то, что требовалось ещё несколько лет назад. Они не сдвинуться с места, пока Арсений не посмотрит на него, пока не раскроет ему души, предоставив спектр доказательств.       Мужчина не дергается, когда деревянный лакированный стол переворачиваясь влетает в стену. Когда его собственный телефон оказывается на полу без шанса уцелеть. Он чувствует прикосновения к собственным плечам. Злые, сжимающиеся до синяков, сильно впивающиеся в кожу, заставляющие зажмуриться от боли, но теплые касания. Он чувствует, как чужие губы целуют его в макушку. — Пожалуйста, - умоляющий, стелящий тишину, пробирающийся сквозь звон в ушах шепот. — Пожалуйста, - чужие руки обхватывают шею, не сильно, слегка надавливая, но дышится все также отвратительно - через раз и то с трудом, словно уговаривая собственную душу сделать ещё хотя бы глоток. — Я умоляю тебя, Арс, скажи хоть что-то. Пожалуйста, скажи.       Грудную клетку словно переломали пополам, ставя на нее бетонную плиту, ознаменовали надгробием. Арсений прикрывает глаза, когда касается чужих ладоней, отводя от своей же шеи. Послушные, податливые руки разжимают хватку, но отпускать отказывается. Как в первый раз переплетают пальцы. Не хватает только камина, потому что все тот же кожаный браслет до сих пор надет на его левую руку. Снова тепло. — Сколько ты посмотрел?       Арсений пытливо сглатывает. Он не сможет вечно притворяться, что его язык вырван. Обрезан перочинным ножом под корень, лишая возможности говорить где-то вне концертов. — Какая разница? — Арс, господи, - Антон утыкается тому в плечо, а у Попова предчувствие, что это последний раз, когда они так прикоснутся друг к другу. — Прости меня. — За что? — За интервью, за Иру за..стол, прости меня. — Тебя не нужно извиняться за то, что ты кого-то любишь.       Антон огибает диван, садясь перед мужчиной на корточки. Руку выпускать отказывается, так и держит, крепко прижав к своей. Словно, если выпустит, не сможет больше никогда дотронуться. — Давай не будем делать из нас дураков хотя бы сегодня.       Арсений не отвечает. Смотрит на сидящего перед ним парня, что одной ладонью касается коленной чашечки, как по случайности положив туда руку, а другой его собственной ладони, сжимает настолько, что та начинает неметь. — Я ведь тебя любил, и сейчас люблю.       Слова встают поперек горла, как таблетка, неприятно скатывающаяся по гортани, когда выпил недостаточно воды. Арсений чувствовал сквозь прикосновения, коим присуждалось звание случайных и бессмысленных касаний, чувствовал сквозь легкий шепот на концертах, сквозь взгляды, которыми так яро его одаривали. Он знал. Он никогда не слышал. Попов прикрыл глаза, опуская голову на свободную ладонь. К колену прижался чужой лоб. — Я знаю, что ты тоже, - пауза. Реплики давались тяжело для них обоих, ощущение, что в горло впивается тысяча маленьких иголок, а он упорно продолжает, превращая бледную кожу в алые ошметки. — Почему ты не сказал раньше? — По той же причине что и ты, Арс. У нас бы нихрена не вышло. Мы ведь оба это знаем.       Знали, даже не пытаясь. Знали с самого начала, продолжая торжественно шествовать к эшафоту, гордо смотря смерти в лицо, с вызовом, убежденные, что та возьмёт свое, но так и не поборовшие желание поиграться. — Ты её любишь?       Арсений знает ответ, по его реакции, по его отношению. Он хочет услышать это от него - подтверждение собственных догадок, что стали скорее истинной, чем предположением, что превратились в розовые очки, искажая картину действительности. — Арс.. — Просто скажи мне. — Знаешь ведь, что не люблю.       Антон поднимает глаза, наполненные сожалением, вечно молящие за что-то прощения. Словно к смертельному приговору привел их только он один, а не вместе, стоя на коленях, слушали, как неугомонно трещит зал, и безжалостно выносит приговор судья, стуча молоточком по подставке. — Но она хорошая, добрая, с ней я буду счастлив..       Арсений встает, отходя куда-то к окну. Каждый тихий шаг словно эхом разносится по комнате, усиливая его в несколько раз. Он слышит, как Антон тихо поднимается с колен, мечется за спиной не решаясь подойти. — Так будет лучше, Арс. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Я буду счастлив. – Антон делает шаг вперед, обнимая того со спины. Теплые руки смыкаются в замок на груди, когда Попов опускает голову вниз, еле заметно кивая из стороны в сторону. — И ты будешь счастлив.       Арсений не верит в собственное благополучие. Арсений уверен, что Тоша справится.       Он касается чужих ладоней в последний раз, ловко стягивая одно из колец парня. Самое заметное, надев на безымянный палец правой руки, осторожно убирает руки, размыкая объятья. Они будут счастливы, ни сейчас, ни сегодня, ни даже вместе. Они получат теплые объятья, страстные, поцелуи искренние признание, только не друг другу.       Они подарят взгляды, что громче всего безбожного вранья, лучистые улыбки, что теплее всех горящих костров. Они будут счастливы, только кольцо, идеально подошедшее по размеру, так и останется на руке Арсения. Только старый потрепавшийся кожаный браслет так и будет надежно застегнул на руке Шастуна.       Они будут счастливы.       Молча продолжая собственный путь, придут к исцелению зараженных ран, где остались только разлагающиеся ошметки. Они позволят собрать их воедино по картинке от детских пазл. Получат инструкцию к спасению и в попытке разобраться в собственных неудачах, обнаружат, что пазл недостаёт. Недостаёт настолько, что даже невозможно увидеть габариты задуманного рисунка. Они обещают быть счастливыми, преклоняясь перед Всемогущим. Клянутся, божатся быть таковыми, смиренно шествовать по начертанным дорогам, что никак не пересекутся. Они обещают быть счастливыми, прижимаясь друг к другу, пачкая руки в чужой алой крови, струящейся между пальцев, стекающей вниз окрашивающие воды в ярко алые оттенки. Они клянутся быть счастливыми, когда люстра раскачивается из стороны в стороны, а спустя пару часов обрывается, с гулким грохотом падает на новенький паркет, разбивая собственные плафоны на пару тысяч осколков. Они клянутся быть счастливыми, сгорая за собственный непоправимые грехи, превращаясь в черную смоль, развеянную ветром.       Они счастливы, когда понимают, что за собственные грехи гореть будут вместе.