Путешествие на край мечты

Непредсказанным движением, Но дух случаем несломленный, Пораженное своим отражением, Дитё бездны безумного мира.

Прийти в чувства получилось не сразу. Какое-то время приходилось лежать и терпеть постепенно отходящий звон в ушах, сопровождающий мыльную пелену в глазах. С течением времени чувства постепенно обострились и впустили в обмякшее тело немного жизни. Терпя ломоту в костях и ужасную боль в голове, он наконец-то встал, открыв взор на мрачные дали сквозь узкую щель забрала. Под серым небом, средь поля, на котором расстелились мириады мертвых тел, сегодня ужинали вороны и одичавшие собаки, блуждая меж мертвецов и брошенных здесь дергающихся полу-трупов: таков был гнетущий пейзаж после битвы. Те, кто были ещё живы и имели целые ноги, уже давным-давно пустились в отчаянные бега от преследовавшего их войска. А те, кто не потерял в бою своего скакуна, был счастлив убежать в первые же минуты осознания неизбежного поражения. С пехотинцами не считались так же, как с рыцарями и их сержантами, не особо отличимых на вид между собой: повезет, если тебя сразу же быстро добьют стилетом в горло. Такая смерть казалась ремиссией в сравнении с агонией в липкой гуще грязи, истоптанной тысячью ног. Ни одна из причин оказаться здесь не могла быть достаточно исчерпывающей, а главное настоящей. Не все здесь были равны перед смертью, но ведь именно она делала из обычного нищего человека солдата, а из дворянина — героя. Единственное, что действительно в некоторой степени уравнивало их между собой — это одинаковый подсознательный страх перед ней. Где-то вдалеке виднелись подножья высоких белых гор, уходящих в небо и скрывавшихся за её серыми свинцовыми облаками. С противоположной горному хребту стороны, с высокого скалистого берега открывался вид на бескрайнее бушующее сизое море, усеянное рядом с сушей большими каменными рифами. Если же идти дальше по береговой линии, то было видно полуразрушенную каменную часовню. Она одиноко стояла, пока ветер потихоньку обваливал её сгоревшие дотла останки, маня к себе бездумное тело. Шаг за шагом заветные замутнённые покалеченным рассудком очертания храма, расположившиеся средь мрачного серо-зеленого пейзажа, были всё ближе и ближе. Доковыляв до руин, он присел на ступени, покрытые свежим пеплом. Его рука сразу же потянулась к голове, закрытой в шлеме, на котором вялой кистью чувствовалась глубокая вмятина над остро болящим местом возле лба. Всё это время хорошо чувствовалась кровь, бегущая редкими каплями вниз с него по лицу до самого подбородка. Он далеко не сразу понял, что потерял, лишь доверяясь чувствам, которые его пока что не обманывали. Мало что могло помещать ему сейчас наслаждаться медленно удовлетворяющимся детским любопытством, вдруг возникшим из ниоткуда в опустошённом от памяти человеке. Пока что он был словно новорождённый, сроду закованный в сталь. Он посмотрел вокруг, но не видя ничего, кроме тел павших, рефлекторно попытался нащупать эфес меча на левом боку. Но ножны были пусты — в них не было меча, что вызывало у чувствительного и раненого рассудка необъяснимую тревогу. Впрочем, на деле волноваться было не о чем: повсюду было много бесхозных мечей, каждый из которых уже никогда не пригодится своему прежнему хозяину. Он робко поднялся на шатких ногах, чтобы подойти к трупу кого-то, кто перед скоропостижной смертью успел упасть и свернуться в позу эмбриона. Свернутое калачиком промерзшее тело обнимало что-то длинное и так хорошо блестевшее даже под столь темным и хмурым небом, скромно выглядывающее из-под рук покойника, обнажая перед глазами игривый стальной блеск. Пригнувшись и вырвав меч из закостеневших рук, он засим поднялся, чтобы посмотреть на него оценивающим взглядом и бесстрастно рассмотреть гладкую сталь лезвия, открытый эфес оружия, состоящий из двояковыпуклой гарды и обитой бордовой кожей рукоятью. Движением одной руки он положил полуторный меч в дотоле пустые ножны и обратно уселся на ступеньки сгоревшей церкви; посмотрел вдаль, сложив руки крест-накрест у груди, и усталыми глазами уставился на горизонт перед ним. Даже сквозь медленно тянущееся время, заставившее медленно освобождающиеся дали от облаков рдеть от уходящего солнца, в опустошенный разум не могло влететь ни единой мысли. Это было беззаботное лицезрение завораживающего момента неподвижного закатного вечереющего пейзажа и его тишины, освободившей уши от завываний надоедливого ветра, ненадолго прекратившего дуть во время того, как светило медленно опускалось за море, покидая покрасневшие бесконечные холмы, с каждым мгновением обратно наполнявших траву тёмно-зеленым цветом, сливающимся с лениво чернеющим над головой безоблачным небом. Вдруг в глазах потемнело: вялые веки схлопнулись, желая мирно слиться с тьмой вокруг в крепкой дремоте. Обняв себя, он медленно заснул, сидя на ступеньках, во сне грея себя ожившим сердцем. Но холод. Тьма навлекла холод, разбудивший потерянную душу, хотевшую лишь освободиться от забытых в прошлой жизни грез и тревоги. Почему всё хорошее так эфемерно и скоротечно? Неожиданно он почувствовал что-то на своем плече, что-то, что заставило его поднять забрало и посмотреть вбок, дабы лицезреть большую черно-серую ворону, смирно и благодушно воссевшую на наплечнике и мотавшую головой в разные стороны, каждый раз при этом неустанно щелкая клювом и каркая во все свое птичье горло. Вдруг она оторвалась от беспамятного и взмыла вверх, растворившись в сумеречной темноте. И холод, не намеренный уйти из этого бытия, лишённого сакральной теплой красоты. Нет, это было лишь рождение, метаморфоза в умершем теле и только начало, далекое от исхода этого бесповоротного пути.