Ретроспектива

◾

Его разрывало от невозможности двигаться дальше. Сколько можно? Почему всюду мерещится чужое-родное лицо, бледные предатели-губы и большие детские глаза с налётом жестокости? Ноги будто залили цементом. Хоть бери и распиливай огромной бензопилой, троща кости и заливая всё вокруг такой грязно-алой живительной субстанцией. Для чего человеку сердце, если оно так легко готово остановиться? Выдавливает из себя по крупицам, по буквам тяжкие слова, неуёмные мысли, егозливые желания. Расчленить нельзя выбросить. Где ставить запятую, если топор навис не над головой, нет. Над чувствами. Умри, умри, умри, умри. Набатом, размеренными ударами прямо в живот, когда в очередной раз нарвался на проблемы. Почему душевное может вытеснить только физическое? Закидывается таблетками, впихивает их в себя поглубже, чтобы срослось с венами, умертвило жжение и позволило забыться. Он уже не уверен, что хотя бы себя помнит. Да и осталось ли что помнить? Осталась лишь оболочка. Он и его ретроспектива. Заглушая крики в подушку, позволяя себя диагностировать по очередным шкалам бека и на последнем исходе сил смеяться в лицо белым воротничкам и накрахмаленным манжетам. А потом давиться, задыхаться, извиваться и смотреть. Пялиться как умалишенному в одну единственную точку, в тот самый образ, что мерещиться везде. В каждом взгляде. В каждом углу, за всеми деревьями, дверями и на размытом переходе, с которого сталкивает очередной не тот и вопит что-то о жизни, самоубийцах и покаянии. Каком, мать вашу, покаянии, если его личный бог распят, но не воскрешён?! Покрыт толстым слоем мышц, сухожилий и гниющей плоти. Толстым слоем земли. Он умеет только разлагаться. Вслед за ним, поближе к нему. Бросая всех и всё на самотёк, нанося увечья себе и задевая тем самым осколочным других. Засыпая в чужих постелях. Просыпаясь не в тех объятьях. Мечтая вновь, хотя бы на секунду, дотронуться до своей ретроспективы. Сумасшедший. Распыляет тот самый парфюм по их квартире, на себя выливая флаконами, на одежду, в машине, в каждом грёбанном уголке. Не забыть, не забыть, не забыть. Покореженные души. Разломанные кости и открытые переломы сердца. Все вокруг — исследователи бифуркации, а он — феномен фатализма. Иначе как по-другому объяснить, что несмотря на все его попытки сберечь, то единственное позволяющее жить — всё равно ушло. Разбилось, рассыпалось прахом по тропинке судьбы. Он мечтал, да, они вместе мечтали. Как выберутся, уедут, заведут собаку и бла бла бла. Сотни тысяч «счастливые» и миллионное «люблю». Чонгук не дожил до их годовщины один день. Двадцать четыре часа полной неизвестности, страха и паники. Правда сейчас панические атаки стали уже дорогими друзьями, без которых не обходится ни единого кружочка в календаре его существования. Прошёл год. Гнусных триста шестьдесят пять дней слёз, приступов и беспамятства. Но в голове всё ещё ярким пятном больничный коридор, дрожащие руки и взгляды полные сожаления. Не справился с управлением. Время смерти двенадцать часов двенадцать минут. Момент, когда остановилось не одно — два сердца. Тэхен живёт на кладбище. Пьяный, под кайфом или трезвый. Плачущий, кричащий, снедаемый огнём и закованный по льдах. Всё отдаёт ему. Своему богу. Той части себя, которую никому и никогда. Которая пожирается ядом глубоко под землёй. Разучился говорить, разбирать лица. Шрамы повсюду, но самые главные скрыты от людей. Самые главные здесь, высеченные на подкорке памяти, маячившие перед глазами, отпечатавшиеся на рёбрах и внутренней стороне век. То самое, что вынуждает фиброзно-мышечное срываться с тросов, а руки хвататься за очередные таблетки. Его вечное проклятие. Его «Чон Чонгук 01.09.1997 — 14.03.2021 Любящий сын, друг, возлюбленный» Просто позволь прилечь тут, рядом. Не потревожу вдруг твой сон. Мне коснуться хоть бы взглядом, Чтобы навечно. Чтобы вдвоём.