Кое-что про осьминога и его волынку

— Я тут вспомнил анекдот про осьминога и волынку. Миша чуть слюной не подавился и поднял полный возмущения взгляд на посмеивающегося Серёжу. — Рассказать? Миша, у которого в этот момент был занят рот, пробубнил что-то не совсем внятное, но в этом наборе звуков можно было распознать вопрос «Обязательно сейчас?», и Серёжа незамедлительно ответил: — Не разговаривай с набитым ртом, это неприлично, — он положил руку Мише на голову, помассировал, запустил пальцы в сделанный наспех хвост, который уже успел разболтаться. Миша нахмурился и слабо прикусил тонкую кожу, отчего Серёжа зашипел. — Ай, ладно-ладно, прости, — рука переместилась с головы на скулу, большой палец ласково огладил розовую щёку. — Так вот, осьминог приходит устраиваться на работу в цирк… Миша мысленно взвыл — и шумно выдохнул вслух. Он опёрся руками на Серёжины колени, придвигаясь ближе и заглатывая почти целиком. Если он будет работать активнее, то, вероятно, Серёже станет не до глупостей. Ему нравилось наблюдать за тем, как обычно расслабленный Серёжа медленно сходил с ума от его прикосновений, как напрягались мышцы под кожей и каким тяжёлым становилось его дыхание. Ради такого можно было и потерпеть боль в коленях, позабыть на несколько мгновений о затёкших конечностях, сосредотачиваясь лишь на том, как сделать Серёже ещё приятнее. Миша был прилежен даже в таких делах. Однако бывали моменты, когда Серёжа рушил всю мало-мальски романтическую атмосферу, которую пытался создать Миша. Вместо того, чтобы сконцентрировать внимание на, собственно, Мише, он неожиданно спохватывался о каких-то совершенно бредовых вещах, травил байки, которые всплыли в его голове. Или, вот, как сейчас: вспомнил очередной бородатый анекдот в самый подходящий для этого момент. Скользя мокрыми губами по члену, вылизывая каждый сантиметр плоти, каждую набухшую вену, Миша думал о том, как бы он хотел сейчас заткнуть этот поганый рот кляпом. О том, как бы на Серёжиных запястьях, которые тот обычно обматывал банданой, хорошо бы смотрелись тугие верёвки. О том, как бы беспомощно Серёжа стал выглядеть с повязкой на глазах. Тогда бы ничто им не помешало. Ни телевизор, который Серёжа — о, ужас — забыл выключить, ни оставленные в стиральной машинке вещи, ни забавные истории из жизни и, уж тем более, так горячо любимые Серёжей анекдоты. — Осьминог и говорит… — Серёжа будто игнорировал все Мишины старания, хотя и не сводил сизых глаз с его лица. Его член всё ещё стоял колом, хотя Миша безуспешно провёл на коленях уже целую вечность. Серёже словно нравился этот фарс, где встрёпанный Миша сидит перед ним в весьма будоражащей позе, усердно отсасывает, а он как ни в чём не бывало болтает всякую чушь. Миша зажмурился так сильно, словно от этого Серёжа, хриплым голосом рассказывающий про несчастного осьминога, мог исчезнуть. Или хотя бы замолчать ненадолго. Но Серёжа не затыкался, хотя дышал глубоко и через раз. — Так вот… Осьминог в изумлении нежно глядит на инструмент, затем поднимает затуманенный взор на директора цирка и говорит: «А можно я её сначала выебу?» И Серёжа начал смеяться, содрогаясь всем телом и тем самым мешая Мише, мать его, сосать член. — Серёжа! — Миша отодвинулся, вытирая губы. — Может, лучше ты сначала выебешь меня для разнообразия? Только языком чесать и умеешь, а у меня уже синяки на коленях образовались. — Ты тоже неплохо языком чешешь, — Серёжа усмехнулся, протянул руку в сторону хмурого Миши, коснулся его ярко-розовых губ, проталкивая пальцы между ними. — Чего перестал? — Потому что ты думаешь о вещах, к делу не относящихся, — буркнул Миша, облизнув подушечки Серёжиных пальцев. — Разве? По-моему, анекдот очень даже относится к нашему с тобой делу, — его тон слегка изменился, из него пропала излишняя весёлость, и у Миши по спине побежали мурашки, а в груди — на контрасте — потеплело. — Иди ко мне. Миша со стоном поднялся с колен, покачиваясь: ватные ноги, в которых словно что-то вибрировало, не держали его. Серёжа притянул его к себе, и он тут же оказался лежащим навзничь уже на мягкой постели, блаженно застонав. Серёжа, оседлавший Мишу, принялся медленно стягивать с него одежду. Когда его умелые руки справились с ремнём и ширинкой на джинсах, Серёжа вдруг задумчиво прошептал, улыбнувшись: — Как-то раз жена говорит мужу… Миша с разочарованием понял, что кляп, верёвки и повязка им всё-таки необходимы, но на этот раз он простит Серёже его слабость.