Сломанные

Вода. На сотни миль вокруг одна вода. Неспокойная, зеленовато-синяя на самом деле, но сейчас черная, как небо, тяжёлыми грозными тучами нависшее сверху. Казалось, оно должно было вот-вот упасть, придавить собой бушующий внизу океан и маленький, в рамках мироздания, кораблик, борющийся за жизнь в неукротимой стихии, но вот проходит секунда, ещё одна, и ничего не происходит. Купол небес не спешит обрушиться наземь. Истеричный ветер рыдал, стонал корабельными «досками», истошно кричал, рвал паруса кораблика. Злые волны бились о борт, заливали собой палубу в надежде схватить, потопить, утянуть на дно. — Ты не боишься? — балерина в когда-то белой и очень красивой пачке вышла из трюма, где грелась среди плюшевых медведей, зайцев и лис. — Нет, — ответил однорукий солдатик. — Пластмасса не тонет. — Это не мешает воде смыть тебя с палубы, — заметила Балерина. Её волосы красиво развевались на ветру, и Солдатик засмотрелся. Он помнил её ещё на музыкальной шкатулке, где она кружилась под перезвон причудливой мелодии. Балерина танцевала, разводя руки в изящных па, а все вокруг завороженно следили за её движениями. Сейчас мало что осталось от того великолепия — лак потрескался и местами осыпался, белая краска пропиталась каким-то плесневело-зеленым цветом, рыжие локоны тоже выцвели и теперь были скорее жёлтыми, чем огненно-медными, как раньше. — Вода не страшит меня, — Солдатик перевел взгляд на горизонт, где океан сливался с небом. — А зря. Остаток жизни провести в холоде, сырости. Влага проберётся под твоё покрытие, и оно начнёт отшелушиваться, само отходить от тебя, — она говорила и говорила, перечисляя ужасы, таящиеся в воде, и всё сильнее углублялась в себя. Особо сильная волна громко ударилась о бок огромного, в рамках одной игрушки, корабля, Балерина вздрогнула и неловко пошатнулась.  — Пожалуй, я вернусь в трюм. Ты со мной? — Нет, иди без меня, — Солдатик хотел было махнуть ей рукой на прощание, но тогда пришлось бы опустить ружье на мокрые скользкие доски, и он просто кивнул Балерине вслед. Казалось, только что он шел туда, куда указывали свыше, стрелял из оружия, спускался по канату на поезда, без страха выигрывал бой за боем. Он жил на войне, жил войной. Он бы и дальше продолжил воевать, но в один день всех ребят из его роты уже убрали в казармы, а он — любимый солдатик, — остался один на окне. Он сорвался вниз. Пугающее падение и боль от потерянной руки — её выбило ударом об землю. Высота внушала Солдатику больше страха, чем вода. — Глупая она, — пират с оплавленным лицом, заметно хромая, подошел сбоку и остановился рядом, так же устремляя взгляд в далёкий горизонт, — боится влаги. Огонь — вот что по-настоящему пугает. Очнуться в раскалённых докрасна каминных углях без единой возможности двинуться, ждать, пока жар медленно расплавит тебя, а затем быть выкинутым вместе с золой. Вот это действительно страшно. — Что-то я тебя не помню, — Солдатик внимательно осмотрел Пирата, — Балерину приходилось видеть, а вот тебя не могу припомнить. Хотя память не самая сильная моя сторона. — Я появился уже позже. На смену тебе. Наслышан о твоих подвигах. — Благодарю, — Солдатик кивнул. — Ты тоже воевал? — Почти. Я плавал на корабле. Не таком, как этот, тот был бумажный. Мы называли его «Удар». Я покорял бушующие реки, брал на абордаж другие корабли, — Пират некрасиво улыбнулся, оплывший пластик плохо передавал мимику, — а после оказался в камине вместе с сырой бумагой. На несколько минут воцарилась тишина. Ветер всё так же ревел, океан гремел и пенился, кораблик дрожал и скрипел пластмассой, но никто не проронил ни слова, не нарушал эту ужасающую симфонию. Каждый был погружен в свои мысли, вновь переживал страхи прошлого. — Как думаешь, на острове будет лучше? — Солдатик наткнулся на непонимающий взгляд. — Ну, то есть, ты уверен, что нас не бросят так же, как сделал это Стив? — Уверен, — уверенно кивнул Пират. — Гидра хранит всё, что он хочет забыть.