Его тюльпаны

      В комнате еще витал шлейф ее духов. Алоис перешагнул через порог с вдруг возникшей робостью, отметив которую тут же с силой захлопнул за собой дверь.       Он здесь хозяин. ОН. Даже если в этот самый момент Эмили, которая ушла на прогулку в сад, вернется — он, граф Транси, единственный хозяин и господин, имеет полное право находиться здесь. В своих владениях. Да та же Эмили является его собственностью, она и сама об этом прекрасно знает…       Но все-таки этому странному ощущению была своя причина. Тут, в комнате девушки, он и в самом деле почувствовал себя вторгнувшимся на чужую территорию. Наверно, потому что в ее обители царила совсем другая атмосфера, не такая, как в остальном доме.       Здесь чувствовалась жизнь. Присутствие другого человека. Не демона, не безликих слуг, после которых не остается свидетельств их существования, точно у них нет следов и запахов. Здесь же пахло парфюмом. И что-то еще было в воздухе… Какое-то тепло. Такое же уютное, как падающий из окна желтый свет.       В комнате был порядок, спасибо стараниям горничной. Такой же порядок, как и во всем поместье. Слишком идеальный, доводящий до мурашек. Красивый богатый дом, под убранствами которого не было ничего…       Но — нет. Не совсем. Эта комната все-таки отличалась от других. На кровати была небрежно оставлена шаль, которую, судя по всему, Эмили передумала надевать в последний момент перед выходом на улицу. Алоис прикоснулся к ней, пропустил нежную ткань между пальцев. Кажется, именно эту шаль девушка вязала последний месяц. На дворе стояла весна, и майское солнце согревало, но Алоис все равно подумал о том, что Эмили может замерзнуть. Она та еще мерзлячка, так что ему порой приходится отдавать ей свой сюртук, когда они прогуливаются вместе или же отправляются куда-то в город. Главное, чтоб и теперь ее не продуло…       В размышлениях о погоде, юноша прошел к окну, отодвинул в сторону и без того распахнутую штору. Посмотрел на ветви дерева, которое росло близко к дому, загораживая собой вид на сад. Тот самый сад, где между кустов и клумб сейчас бродила Эмили. Вот, какой вид открывается девушке, когда она просыпается. Должно быть, молодая листва на ветках красиво светится в лучах пробивающегося через нее солнца… Наверно, так думает Эмили по утрам… Во всяком случае, Алоису захотелось в это поверить.       Юный граф поправил штору, обернулся, посмотрел на прикроватный столик, на который падали неровные блики света. На столике были оставлены две книги, сестер Бронте — «Незнакомка из Уайлдфелл-холла» и «Грозовой перевал». Алоис нахмурился. Первую книжонку он читал, и она оставила крайне неприятные впечатления. Слишком уж вольно вела себя героиня, что полностью выходило за рамки понимания юноши и считалось абсолютно недопустимым. Благо, Эмили не такая. Она робкая и податливая, и ни за что не станет перечить или вести себя откровенно и просто возмутительно. Но все равно негоже, что такие вещи попадают в руки молодым девушкам…       Однако рядом с книгами в вазе стояли цветы. Желтые тюльпаны, ее любимые. В первый день рождения, который Эмили отмечала в поместье, Алоис велел украсить всю ее комнату тюльпанами. У него было тогда приподнятое настроение, и ему хотелось порадовать девушку. Теперь же с одного цветка упал лепесток. И лежал в одиночестве, в тени корешка книги.       Все умирает. Даже цветы. Такие невинные… но и в них постепенно угасает жизнь… Может, приказать садовнику их заменить? Благо, сейчас самый сезон цветения тюльпанов. Да даже будь сейчас осень или зима — Алоис послал бы за тюльпанами Клода, и демон бы отыскал их и на другом конце земного шара… Точно, теперь Алоис решил преподнести девушке такой же подарок на день рождения, который будет совсем скоро. Он снова заполнит ее комнату цветочным ароматом. И снова увидит ее улыбку — не вымученную, учтивую, а самую настоящую…       Настоящую… Вот, что беспокоило его. То, что заставило прийти в комнату Эмили, словно украдкой. Это — ощущение жизни в его доме. Кто-то живой существует возле него… Рядом… Рядом. Эта жизнь все время рядом, но при этом будто проходит мимо, сторонится его. Выскальзывает из рук, когда он пытается ее схватить, точно пугливый зверек. Словно он сам уже настолько пропитан холодом и смертью, что что-то живое и теплое боится его. Будто он может этим ее погубить…       Да, Эмили и в самом деле сторонится его. Даже когда он пытается поговорить с ней, то знает, что она не ответит. Она закрыта для него. Недоступна. Так же призрачна, как и вся его жизнь, как и все, что его окружает.       Лишь ее оболочка. Оболочка Эмили. Оболочка жизни. Иллюзия. А под ней все мертво. Мертво… или это он мертв, поэтому прикоснуться к живому ему не дано.       Но тут, в окружении жизни, он не чувствовал себя мертвым. Или обреченным на скорую смерть… В панике, словно ему не хватает воздуха, Алоис огляделся по сторонам. Его взгляд остановился на клубке пряжи в кресле, воткнутых в него спицах с начатым новым изделием нежно-голубого оттенка. Это успокоило юношу. Ведь Эмили часто вяжет, когда они сидят вместе в гостиной перед камином. Он смотрит, как огонь отражается на ее выразительном лице, на таких же светлых, как и у него, волосах, которые девушка любит заплетать в простые косы. И ощущает тепло в груди. Тепло жизни… Кажется, в такие минуты и он не кажется себе фальшивкой. Фальшивым графом, фальшивым человеком в огромном фальшивом доме… С ней он понимает, что и в его душе еще есть что-то настоящее. Что-то, способное жить, чувствовать… и любить.       Рассеянно улыбаясь, Алоис прошел к письменному столу, за которым Эмили часто проводила время. Писала сочинения для уроков с учителями или рисовала. В углу аккуратной стопкой лежали учебники по французскому, по этикету, по истории — те же книги, что были и у него.       Рядом с ними были оставлены тетради для занятий по тем же предметам, а прямо на них, точно венец композиции, красовался альбом для рисования, зеленый, точно стебли тех самых тюльпанов. Юноша провел пальцами по его шершавой обложке. На миг замер, но быстро отделался от ощущения вторжения в чужую собственность…       Эмили принадлежит ему. С тех самых пор, как они забрали ее из приюта. Это его стараниями она превратилась из оборванки в благородную леди. Это он покупал ей платья, украшения, он дарил ей цветы. Это его слуги ухаживают за ней и исполняют любую ее прихоть. И он, Алоис, купил ей этот самый альбом. Поэтому он имеет полное право получить к нему доступ…       Но, вопреки твердой логичной решимости, в груди у него все равно что-то клокотало, когда он откинул тяжелую обложку, обнажив первый белый лист. Вышло это как-то интимно, так что у юноши даже кольнули щеки.       Моргнув и придя в себя, Алоис вгляделся в изображенный на листе простым карандашом рисунок. И ничуть не удивился, обнаружив на нем… вазу с тюльпанами. Да, кажется, теми самыми, в тот самый день рождения — на хрустальной вазе, которую тогда поставили у кровати именинницы, служанка повязала большой желтый бант. Который был и на рисунке. Только вот, не желтый, а серый… Как и сами тюльпаны. Этот альбом тоже был в числе подарков на день рождения, поэтому неудивительно. Алоис протер вспотевшие от волнения ладони об сюртук и кончиками пальцев бережно перелистнул страницу.       Теперь он увидел озеро, в котором отражались растущие на берегу деревья, причем нарисованные очень даже недурно. Кажется, это было то озеро, на которое они порой катаются плавать на лодке… Вот только самой лодки на рисунке не было. Только водная гладь. На секунду у Алоиса возникла мысль: если Эмили рисует то, чем она окружена… не найдет ли он среди ее картин и свой портрет… Внутри вскипело нетерпение, так что захотелось пролистать весь альбом в истеричных поисках, но юноша взял себя в руки. Нет, ему не хотелось спешить. Он медленно перевернул и этот лист. Фонтан в саду. Выстриженные кусты вокруг. Только вот, у фонтана в их саду был отколот кусок гранитного основания, однако на рисунке он был цел. Каким-то удивительным образом эта девушка умела видеть красоту в несовершенстве… В тех вещах, которые Алоис обычно обводил беглым взглядом.       Сейчас же он вглядывался в каждую картинку, поражаясь: неужели все это действительно есть где-то здесь, в его поместье? Или же там, где они с Эмили бывали… Он пытался понять, почему эти виды запали девушке в душу настолько, что ей захотелось изобразить их своими руками, запечатлеть на бумаге. Неужели простая лесная полянка, мимо которой они проезжали во время верховой прогулки, могла настолько ей запомниться? И как же сам Алоис не замечал того, что теперь с упоением разглядывал? Цветы, сады, пруды, плавающие в них утки. Вот только на всех этих пейзажах явно чего-то не хватало…       Людей. Ни единого человека. На них было так же пусто… как и в жизни Алоиса. И, возможно, в жизни Эмили тоже. Она ведь никогда не рассказывала о себе, сколько бы юный граф ее ни спрашивал… Он знал, что девушка не ответит. Не откроет ему душу. Поэтому единственный способ узнать ее — узнать по-настоящему — заглянуть в ее душу самому. Вот так, исподтишка… Узнать, чем она живет. Ведь если бы он попросил ее показать рисунки… О, он знает, как изменилось бы ее лицо. Как напряглись бы губы и нервозно заблестели глаза. И он бы и сам почувствовал себя совершенно по-другому…       На самом деле, отсутствие людей не портило рисунки. Изображения природы были очень даже симпатичными. Вот только серость палитры немного угнетала. Этим рисункам негоже быть такими мрачными. Ведь, глядя на них, Алоис начинал и сам видеть жизнь. Видеть что-то вокруг, что не вызывало у него ощущения приторности и фальши. На этот день рождения он подарит Эмили цветные карандаши. Или краски. Чтобы вдохнуть еще больше жизни и в ее картины.       Теперь Эмили была ему ясна. По крайней мере, так ему хотелось думать. Словно с помощью альбома он читал ее мысли. Но она была намного ближе ему, он понимал, что она не привидение, которое он видит вдали. Она живая, она думает, она чувствует. И теперь он будто нашел этому подтверждение. Эти рисунки… Теперь он может заговорить с ней о них. Может, тогда она откроется? Может, он нащупает эти чувствительные струнки ее души и сможет на них сыграть? Она так наполнена жизнью, его Эмили. Его Эмили…       Его? Конечно, ведь ее жизнь полностью в руках Алоиса. Девушка просто принадлежит ему. Но в каком значении «принадлежит». Как вещь? Которая лежит на отведенном ей месте? Или принадлежит, потому что занимает иное место? Место в его сердце…       Поэтому ему и нравилось просить ее по вечерам остаться с ним. Просить… приказывать. Наверно, по доброй воле она бы не осталась. Ведь она боится его. Признает его титул и власть. Уважает, но не любит. А, казалось бы, должна была бы и любить… Из благодарности… И, наверно, ей действительно сложно находиться рядом. Он замечает это каждый раз… Но теперь в нем будто бы появилась решимость сделать все немного иначе. Ведь она — живая, и она — рядом. И она — его. Его Эмили. И он тоже хочет ощутить эту жизнь, которой она наполнена. Он хочет стать частью этой жизни. Хочет, чтобы Эмили посвятила его в свои думы, в свои чувства. Он больше не выдержит этой холодной стены между ними.       Нет, он заставит ее открыться! Заставит… Снова — не то… Он попросит. Он заговорит с ней, но мягко, осторожно. Он попросит ее показать рисунки. Он будет участлив. Он покажет ей, что не обидит ее. Ведь нет причин ее обижать, правда? И Эмили об этом знает. Если она будет вести себя хорошо, уважительно, у него не будет причин на нее сердиться. Значит, она может открыться без страха. И он больше не будет чувствовать себя одиноким в этом огромном доме, где все проходят мимо него, обдувая неприятным сквозняком.       Так он решил, улыбаясь, уже чувствуя готовность смириться, быть чутким, прислушаться к девушке. Ведь она была так важна ему. Ведь в ней было то, чего ему так сильно не хватало. И нужно лишь немного помочь ей… помочь ей дать ему это. И тогда он сможет осчастливить и ее. Только бы она не избегала его взгляда, только бы не пряталась… Ведь тогда он начнет злиться, не зная, как к ней подступиться. А она испугается еще сильнее… И снова ничего не выйдет…       Но теперь ответ был в его руках. Во всех смыслах. Алоис поднял альбом, думая, как лучше поступить. Может, просто показать ей рисунок с озером? Спросить, что она думает об этом дне? Рассказать, как он переживал за нее, когда она снова замерзла, как он накрыл ее плечи своим сюртуком, как держал ее холодные руки в своих… но какое тепло тогда он чувствовал внутри, хотя его самого пронизывал ветер…       От перемещения альбома лежащие в кучке тетради немного разъехались. Алоис решил их поправить, но тут заметил между ними, в самом низу стопки, остро торчащий уголок. Его обдало липким холодком: это был не тетрадный лист.       Сдерживая дрожь в руках, юноша потянул за уголок… и извлек из-под тетрадок конверт. Конверт. Без подписи. И не пустой. Наполненный чем-то…       Прятать нечто секретное на видном месте — умно. Ведь если что-то будут искать, то начнут прежде всего с ящиков, но никак не со стола. Возможно, этому она научилась в приюте или же в своих книжках…       С щемящим сердцем Алоис понял, что там. Сначала хотел отложить. Сделать вид, что ничего не заметил, обмануть себя, поберечь нервы… Но в груди слишком сильно что-то сдавило.       В конверте покоились аккуратно сложенные письма. Те самые письма от Уильяма Карра… этого бессовестного мерзавца. Конечно, Алоис сразу заметил, как тот смотрел на Эмили во время своего визита к ним в поместье. И потом, когда у Карра хватило наглости написать девушке… Алоис был в ярости. С какой-то стороны, винить Уильяма нельзя, ведь официально он представляет Эмили как «Эмили Транси», «сестру графа Транси», благо, их внешнее сходство это позволяло. А вот о деталях их «родства», вернее, его отсутствия, неизвестно никому.       Но тогда, когда Алоис держал в руках первое письмо Карра, намереваясь изорвать его в клочья, ему хватило самообладания, чтобы остыть и все обдумать. Ведь переписка Эмили с этим скользким типом была ему на руку. С помощью нее он смог выведать у Карра некоторые крайне важные сведения об их общих знакомых. Лишь небольшие приписки в конце каждого из писем Эмили — и Уильям беззаботно выкладывал все, что Алоису было нужно узнать. Благо, Клод может подделать почерк любого человека, так что постскриптумы ничем не отличались от письма Эмили.       «Пусть девчонка повеселится», — думал Алоис тогда. И сильно ошибся. Ведь он и не мог подумать, что переписка с этим подонком Карром затянется так надолго… Они говорили о всяких банальностях, но настолько увлеченно, что Алоису становилось мерзко до тошноты, и, узнав все, что ему было необходимо, он перестал проверять приходящие и отправляемые письма. И только теперь понял, насколько это было глупо с его стороны…       Юноша был уверен, что Эмили сжигает письма Уильяма. Наивно полагая, что они вовсе не проходят через руки хозяина перед тем, как попасть к ней. Она ведь должна была опасаться раскрыться. Должна была уничтожать улики, бросать письма в огонь сразу после прочтения. Но — нет. Она бережно хранила их в конверте. Каждое из писем…       И что это значит? Значит, ей не все равно? Ей настолько дорог этот никчемный мужик? Может, она еще зачитывается его письмами по ночам, перечитывая снова и снова?!        Эти мысли привели Алоиса в бешенство. Он стиснул бумаги в руке, не думая о том, что испортит их.       Нельзя было этого допускать! Но разве Алоис знал, насколько далеко все зайдет? Он и не мог подумать… чтобы она… и изменяла ему! Предала его, так гнусно, так подло… Променяла его на первого встречного! С его идиотскими рассказами о поездках во Францию! Пустоголовая девчонка! Надо было пресечь это в самом начале. Не допустить до нее ни единого письма! Как она могла…       Холодный пот покатился по его бокам и спине. Юноша чувствовал, как рвется что-то в его душе, раздирается, образовывая зияющую пустоту. Тело колотило от нарастающей паники.       Эмили. Эмили, которая его. Которая только начала казаться ему живой, такой живой. Такой настоящей, теплой, не призрачной. Эмили, которая уже почти была в его руках. Которая открылась для него… которую он открыл для себя. Такая светлая, чистая…       …и — фальшивка, снова. Ненастоящая. Иллюзорная.       Все рухнуло. Все, во что он только что успел поверить.       Он никому не нужен. Он ничтожен. Он один. Даже эта никчемная Эмили его ни во что не ставит. Он для нее — пустое место. Поэтому она проходит мимо. Поэтому старается не смотреть на него. Она презирает его. Она ненавидит его. Как и все…       А он один. Один. Каким и был всегда. А Эмили лишь кукла. Лишь красивая оболочка. Такой она всегда была. Ее молчаливое присутствие… в котором никогда не было тепла… Он никогда не чувствовал ее. Даже когда брал ее за руку. Только холод. Отстраненный холод…       Таким был его мир. Всегда. Пустой. Лицемерие и отвратительные люди — вот, чего было в нем в избытке. Теперь же в нем только появилось что-то, какая-то туманная надежда. И он, как бабочка, полетел на свет, ослепленный, глупый… Он хотел узнать Эмили. И он ее узнал. Вот, что она за человек. Вот, о чем она думает…       Алоис сжимал письма обеими влажными ладонями. Но не хотел их читать. Нет, он не хотел знать детали страшной правды. Он бы ее не вынес. Ведь ему так хотелось верить, что Эмили наиграется и остановится, что она не станет продолжать свои развратные выходки… Но сам факт наличия этих писем говорил о многом…       И это допустил он сам. Он…       Но вспышка ярости заставила его рассудок проясниться.       Он. Он, граф Алоис Транси, заслуживший это имя и титул ценой жертв и унижений. Все, что он получил, принадлежит ему. Он прошел через ад. И даже если впереди его ждут муки страшнее…       Он здесь хозяин. Хозяин поместья и земель. Хозяин положения. Хозяин Эмили. Негоже ему беспомощно трястись. В его руках теперь есть огромная, нечеловеческая сила. Он непобедим. Он способен на многое…       …а эта Эмили может ранить его одной легкомысленной выходкой… Ранить, разбить, растоптать…       Нет. Она еще познает его гнев. Нельзя было девчонке так поступать, нельзя было предавать его.       Наконец, взяв себя в руки, уняв дрожь, Алоис убрал слегка помятые письма обратно в конверт. Закрыл альбом, вернув его на место. Но конверт так и оставил на столе, глядя на него, будто желая прожечь взглядом. Пригладил пальцами волосы, провел ладонью по болезненно побледневшему лицу. И вовремя: в конце коридора послышались приближающиеся шаги. Ритмичное постукивание каблучков он не мог перепутать ни с чьим другим. Поэтому привалился к столу, закрыв собой злополучный конверт с письмами, и, приняв невозмутимый вид, приготовился ждать, не отводя глаз от двери.              Наконец, шаги остановились совсем близко, и дверная ручка повернулась. Алоис напрягся, в груди все поджалось. Дверь открылась. И вошла она.       Она. В белом батистовом платье с кружевом; светлые волосы заколоты сзади, с толикой небрежности, так что несколько прядок выбились из прически, спадая на лицо. Легкая, пропитанная весенним воздухом, видимо, еще слегка прохладным, потому что на ее щеках розовел живой румянец…       Девушка машинально сделала шаг через порог, но, увидев нежданного гостя, вздрогнула и застыла, так и придерживая ручку двери.       — Ой, Алоис… — проговорила она как-то неестественно, зажато. Естественность была на ней, когда она только вошла, но теперь слетела с нее, точно вуаль. — Ханна, можешь идти, — торопливо сказала Эмили следующей за ней служанке и снова с беспокойным вопросом глянула на юношу.       — Эмили, пройди, — велел Алоис, сдерживая дрожь и напряжение в голосе. — Как тебе прогулка? — начал он издалека, тихо, намеренно растягивая слова. Должно быть, прозвучало это слишком искусственно и даже пугающе, потому что краска вмиг ушла с лица Эмили, так что оно стало почти в тон платья. — Наверно, приятно гулять по такому красивому саду, да? Ухоженному, красивому… Отличается от улиц Лондона, пахнущих лошадиным дерьмом и протухшей рыбой?       — Да… конечно… — только с неизменной учтивостью ответила она, не спуская с него внимательных серых глаз, явно пытаясь уловить ход его мыслей.       — Тебе тепло? Не замерзла без шали? Должно быть, хорошо сидеть перед теплым камином по вечерам, вязать своими белыми нежными пальцами… — он кивнул на оставленную шаль.       Кажется, по его тону она почуяла неладное, потому что лицо ее окаменело, все больше напоминая застывший рисунок на белом листе бумаги. Но ему это нравилось. Правильно, пусть боится. Пусть прочувствует боль, которую чувствовал он.       — Скажи, ты ценишь это? То, что имеешь. А ты имеешь, по меньшей мере, все, что пожелаешь. Ты благодарна мне за это?..       — Да, конечно, Алоис, ты…       — Тогда что все это значит?! — с воплем он швырнул конверт на пол. Тот упал со звонким шлепком, и из него выкатились письма.       На Эмили уже не было лица, казалось, она вот-вот рухнет без сознания, на побледневших щеках проступил нездоровый румянец.       — Алоис… это…       — Это! Да! Что это такое?!       Она застыла, обмерла. Сжалась, точно пытаясь спрятаться, сделать вид, что ее тут нет… снова. И молчала. Раздражая его еще сильнее.       — Ты знаешь, да?! Конечно, ты все поняла! Хранила эти поганые письма, разве что ленточкой не перевязала! Почему же не под подушкой, а?! Я же видел, как ты смотрела на этого подонка! Я все видел! А ты знала, что он меня предал, знала! Я говорил тебе! А все равно тебя это не остановило, да?! Решила повеселиться! Потешить себя! Правильно, Эмили, молодец, так держать! Можно отвернуться от человека, который дал тебе все, и за его спиной шушукаться с каким-то мутным проходимцем! Так и должна вести себя благородная леди, да?!       Он кричал, с радостью отмечая, как по щекам девушки бегут слезы. Слезы страха, слезы боли. Такие знакомые ему слезы.       — Достойное занятие! Замечательное развлечение! Больше делать нечего — так почему бы не вести эту мерзкую, глупую переписку с человеком, который позорит нашу семью, который продал меня, меня! Я говорил тебе, он меня продал! Подставил одного из членов семьи, которой ты, Эмили, являешься! Ты хоть представляешь, как выглядишь в его глазах после этого?! Он вытер ноги об брата, но продолжает крутить шуры-муры с сестрой! Думаешь, он тебя уважает? Он смеется над тобой! И над твоей глупостью! Села, рот раскрыла, уши развесила и радуешься мало-мальскому вниманию, как дура! Вот, как он тебя видит!       Алоис понял, что его мысли уже повторяются, поэтому умолк, чтобы перевести дыхание, да и горло от крика начало саднить. От выплеска гнева, казалось, сделалось чуть легче. В горячей голове стало прохладнее. Словно легкий ветерок задувает под воротник рубашки в летний знойный день, треплет влажные волосы…       Но… Она так и стояла, точно статуя в саду. Юноша был уверен, что ему и на этот раз будет достаточно выговориться, излив свои раненые чувства, и убедиться, что Эмили ощутила его ярость в полной мере. Но не в этот раз.       Да, он сказал то, что должен был сказать. Но совсем не то, что хотел сказать на самом деле. А она не сказала того, что он хотел от нее услышать. Она не сказала ничего.       Он смотрел на нее. А Эмили стояла. Ровно. Неподвижно. Неживая, красивая кукла. Опять! Опять эта кукла! Но он-то знал, что внутри этой куклы есть жизнь. Он обнаружил ее здесь, в пахнущей парфюмом комнате, в брошенной шали, в рисунках… в письмах… пусть эта жизнь была не такой, какую он хотел в ней видеть… но она есть!       Так пусть же она выйдет! И не отмалчивается и не прячется!       Он больше не мог этого терпеть. Этой фальши, этого наигрыша, этой притворной пустоты. И этого холода, стены холода, за которой, он знал, теплился огонек жизни.       Пусть покажет себя! Пусть больше не скрывает!       — Давай, говори! Тебе есть, что сказать! — он метнул на девушку искрящийся взгляд и кивнул на разбросанные письма. — Не молчи, Эмили, на этот раз не получится притвориться, что тебя здесь нет! От кого эти письма? Ну!       Ее глаза округлились, а сухие губы приоткрылись: конечно, такие вопросы вызвали у нее изумление.       — Ты… ведь знаешь… — прошептала Эмили едва слышно.       — Что?! Скажи мне! От кого!       — Ты и так это знаешь! — она подняла на него залитые слезами серые глаза.       — Не знаю! Скажи мне! Я ничего не знаю и ничего не вижу! Просвети меня! Давай! То, что знаю я, не то, что думаешь ты!       — Это письма от Уильяма Карра, — сказала девушка, слишком ровно, неживо. Заговорила. Наконец-то.       — Да! Но почему?! Почему, Эмили? Я мало заботился о тебе?       — Нет, нет. Прости, Алоис, — забормотала она привычным извиняющимся тоном. — Этого больше не повторится, я не напишу ему ни строчки, я клянусь тебе.       Эмили говорила. И снова закрывалась. Пыталась уйти от конфликта, закончить его, поскорее сдаться…       Но Алоис хотел, чтобы она оборонялась. Хотел увидеть ее внутреннего зверя, который сидит в каждом человеке. Неприглядный, избитый и злой. Пусть же выпустит его, чтобы их демоны сцепились!       — Нет-нет, это понятно. Ты ничего ему не напишешь. Ты уже наделала дел, — он пнул письма ногой, наступил на них с удовольствием, надеясь, что и сейчас ей больно — ведь они были дороги ей. А он их топчет. Как растоптала она его чувства. — Тебе же так нравилось с ним болтать, да?.. Чем он лучше меня? О чем вы говорили?       — Он просто… ездил по разным местам, путешествовал. Это было интересно, я же нигде не была. Мне просто… интересно послушать. И… он увлекается искусством, он тоже рисует. И все, я клянусь тебе, только и всего…       — Да? Тебе «интересно»? Почему же ты никогда не спрашивала о моих поездках? Разве я мало где бываю? И со мной ты почему-то не говорила об искусстве. Думаешь, я в нем не разбираюсь?! — не в силах унять закипающий гнев, понимая, что Эмили даже не пытается пойти ему навстречу, юноша налетел на нее, хотел схватить за горло, но, едва сдержавшись, вцепился в ее плечи. — Чем я его хуже, Эмили?! — кричал он. — Чем?! Ты никогда на меня так не смотрела, как на него! Чем он лучше?! Разве я мало сделал для тебя?! Разве это он заслужил, а не я?..       Заслужил «это»… Что «это» — он не мог сказать. Думал об этом, туманно, размыто, но не мог облечь мысли в слова.       Эмили, давясь слезами, всхлипнула, пытаясь отстраниться всем телом. Как пыталась избежать каждого его прикосновения и взгляда. И прошептала:       — Я боюсь тебя…       — И правильно! Ты должна меня бояться! Сука! — Алоис оттолкнул ее и быстро отошел, пытаясь взять себя в руки. Он услышал то, что хотел. Он напугал ее, теперь она будет смирной…       Нет… Теперь она будет такой же, как и всегда…       Слова пульсировали в его голове, больше не доставляя ему былой радости. Наоборот, на смену ей пришло отчаяние, пустое, холодное. Не то, все не то… Он обернулся к девушке и уже спокойно спросил:       — Ты боишься меня… сейчас?..       Эмили всхлипнула. Вцепилась тонкими пальцами в ткань платья. Покачала головой.       — Я боялась тебя всегда.       Слова отрезвляли. Внутри клокотало что-то, пустынно, глухо, как падали камешки в опустевший колодец, прыгая по его стенкам с эхом, которое отдавалось вдали, исчезали в нескончаемой пустоте.       — Почему?.. — искренне спросил он. — Почему ты меня боялась? Если бы ты вела себя хорошо… — он осекся.       — Нет. Я никогда не знаю, чего от тебя ждать.       — Ты могла бы… Ты же могла меня узнать. Но ты даже не пыталась, за все годы… И стала переписываться с этим Карром, — он наступил на письма, жалея, что в доме настолько безупречно чисто, что на бумагах не осталось следа подошвы его туфли. — Это же так подло… Ты не понимаешь? Ты даже не пыталась…       — А чего ты боишься, Алоис? — вдруг спросила Эмили, удивительно ровно, так что у Алоиса раскрылся рот: будто юноша и не догадывался, что она умеет так четко формулировать фразы.       — Чего… боюсь я?.. — мысли впились в его разум, ударили в самое слабое место.       «Чего он боится». Он боится… Боится пережитой боли. Боится, что она вернется. Боится однажды снова оказаться там, снова пройти через все это… Он боится холода, боится этой раздирающей тишины, этого одиночества… Нет, даже не его… Он боится остаться в нем навсегда. Боится, что светлое завтра никогда не настанет. Боится, что у него нет будущего. Что он заперт в сегодняшнем дне. Засыпает — и снова просыпается «сегодня». Все то же сегодня. Белое, идеально белое, без единого пятнышка, без крупицы тепла. Белое, ледяное, как снег. Или как холодный фарфор, бездушный, уродливый… и такой хрупкий, такой непрактичный, непонятно, для чего вообще нужный…       Но голос Эмили вывел его из оцепенения:       — Ты ведь тоже чего-то боишься. Разве тебе не хочется сбежать от этого подальше?       Алоис заморгал, словно в глазах были слезы. Но их не было. Он пытался прогнать наваждение, сон… Эмили, говорящая с ним. Заплаканная Эмили, которая теперь, кажется, смотрела на него. Смотрела ему в лицо, все так же крепко вцепившись в платье. Она говорила с ним о страхах. Она словно видела его, видела все то, о чем он думал…       — Сбежать… — повторил он. — Конечно. Я хочу… — сбежать от этого чувства, преследующего его всю жизнь. Сбежать от мыслей. Сбежать… от Эмили?..       И только теперь он понял суть ее вопроса.       — И… и ты хочешь сбежать?.. — слабо, дрогнувшими губами спросил он, чувствуя, как мир в его руках раскалывается надвое. — Но ты не можешь сбежать!       На эмоциях Алоис было подался к ней, но опомнился: теперь его восприятие будто обострилось. Эмили боится его, поэтому громкий голос и резкие движения только напугают ее. Он помнил, как пытался в детстве подойти к дворняге, которая вжималась в стену, испуганная, побитая людьми, такая же брошенная всеми, как он. И так же тихо, делая над собой усилие, почти ласково заговорил дальше:       — Ты… ты не можешь от меня сбежать, Эмили. Зачем тебе сбегать? Разве тебе тут плохо?.. И… ты не можешь убежать. Ты же моя!       Он смотрел на девушку, на ее обычно красивое лицо, теперь искаженное сильными эмоциями: блеск в отчаянно раскрытых глазах, скривившийся рот. Это были настоящие эмоции. Которых от и добивался. Но которые теперь не приносили ему удовольствие, которого он ожидал.       — Зачем? — наконец, процедила девушка. — Зачем я тебе, Алоис? Ты забрал меня тогда из приюта… И я совершенно не знала, чего ждать. Я думала, что окажусь в рабстве… Но ты… Я совсем тебя не понимаю. Зачем тебе нужно все это, зачем тебе мое присутствие…       — Ты мне нужна! — вдруг выпалил Алоис: только это было ясно ему как день. И, казалось, должно быть ясно и всем, и Эмили в том числе. — Почему же ты этого не понимаешь?!       — Я пыталась понять тебя. Правда, пыталась! — казалось, что она хотела закричать. Закричать, чтобы докричаться до него. Или чтобы перекричать собственное волнение, от которого дрожал ее голос. — Но ты… Твой ледяной взгляд просто приковывал меня к месту! Не давал сказать ни слова. Я… я просто боялась тебя. Поэтому я совсем тебя не знаю…       Ему не померещилось: в ее глазах действительно появилось отчаяние. Очень искренне. Точно она… сожалела?..       — Я совсем не знаю тебя, Алоис, — повторила Эмили намного тише. — Но я знаю, что ты очень несчастен. Поэтому причиняешь боль всем вокруг.       — Я никогда не хотел делать больно тебе, — выдохнул юноша, абсолютно пораженный. Хотел добавить: «Если бы ты меня не вынуждала…» Но промолчал. Так вот, как она его видит?..       — Но только это ты и делаешь. Алоис… — светлые брови девушки приподнялись, а по щеке пробежала крупная слезинка. — Я бы тоже не хотела бояться тебя или ненавидеть…       Слова резали ледяной сталью.       — Ты ненавидишь меня?..       Эмили замолчала. Опустила взгляд, спряталась. Но не отвечала. Не говорила спасительное «нет». И сердце юноши так и колотилось, отдаваясь болью в груди с каждым ударом. Он ждал. Знал, что хочет услышать. И знал, что услышит на самом деле.       — Мне тебя очень жалко, — прошептала девушка, наконец. Покачала головой, закусила губу. — Я… не знаю, через что ты прошел… но, мне кажется, таким человек становится после кошмаров…       — «Таким». Это каким?.. Эмили? — молчание. — Но не таким замечательным, как этот Карр, да?! Не богатеньким сыночком богательних родителей, который только и знал, что пуховые перины! Такой идеальный, такой чистый! Конечно, с такими очень хорошо! Как притягательно! Ты не знаешь, чего мне стоило оказаться здесь! Обладать всем этим!..       — Не знаю, — проговорила она.       — И тебе плевать, да? Несмотря на все, что я для тебя делал?..       — Нет! — вдруг сказала Эмили так решительно, что Алоис так и застыл с открытым ртом. — Мне не плевать! Я… — она смотрела на него растерянно, словно ища подсказку, ища спасения от него же самого. От необходимости продолжать.       — Что — ты?.. — с расстановкой спросил Алоис. Без претензии. Без нетерпения. Без приказа. Так нетипично для него само. Ему просто был жизненно необходим ответ.       — Я бы хотела… чтобы этого не было, — она опустила взгляд на свои руки, которые теребили подол платья. — Я бы хотела знать тебя лучше.       Пульс неприятно пульсировал в шее.       — Да?.. — поверить было сложнее, чем просто услышать. Пусть именно этого он так и желал. Нет, в ложь и предательство верилось куда легче. — А что тогда твой Карр? Хотела «знать лучше» меня, а переписываешься с ним, да? Еще и хранишь теперь его письма!       — Да, я переписывалась с ним, и, да, я хранила его письма! Потому что мне одиноко здесь, ты понимаешь? Ты всегда так холоден ко мне!..       Он хотел крикнуть: «Никогда я не был холоден к тебе!»       Но из его взвинченного до истерики сознания вырвалось другое:       — И поэтому ты вешаешься на шею этому Карру?! Он вскружил тебе голову… писал отвратительные вещи, от которых ты краснела… но тебе это нравилось…       — Что?! — тут Эмили и в самом деле запылала, нахмурилась, возмущенно открыла рот… и Алоис замер: такой живой он ее еще никогда не видел. — Алоис, о чем ты?! Ты читал эти письма?       — Не собираюсь я читать эту мерзость! — юноша в пылу пнул конверт, и тот прошуршал по полу. Он и в самом деле уже не читал последних писем. Не хотел знать того, что в них, оставляя эту работу своему воображению…       — А ты прочитай! — Эмили вдруг сорвалась с места. Громко стуча каблуками, подошла к нему, резко наклонилась, подобрала с пола несколько писем, сильно сжав — смяв их своей изящной ручкой. И протянула ему. Не просто протянула — буквально сунула их в лицо. — Посмотри, Алоис! В чем ты меня упрекаешь?! Прочитай! Найди хоть слово, к которому ты можешь прицепиться!       Алоис смотрел на нее с разинутым ртом. Девушка быстро дышала, так что ее грудная клетка пришла в движение, а выбившиеся волосы обрамляли лицо, которое теперь было еще утонченнее от нарисованного на нем гнева, которым пылали и ее глаза. Утонченное лицо девочки, которая росла на улице, так же как и он когда-то. Но которой теперь очень шли и титул, и новые чистые платья, и весь образ благородной леди…       Вдруг совершенно оробев, Алоис взял бумаги. Но не мог вчитаться в текст, да даже не пытался. И, медленно понимая, что совсем ничего не понимает, перевел взгляд на девушку.       — Эмили…       — Что? Нашел, что искал? Алоис, между мной и Карром ничего нет и не было! Как ты мог об этом подумать?!       Юноша не отводил от нее глаз. Отмечая, что она смотрит на него. Не в пол, не в сторону, не сквозь него — а прямо в лицо, в самую душу. Смотрит. Кажется, злится. Выглядит оскорбленной. И живой. И прекрасной. Более прекрасной, чем когда-либо.       — И правда, как я мог… — проговорил Алоис. Не узнал свою же интонацию. Не узнал себя и потом. Когда письма выпали из его рук, и одним рывком он притянул девушку к себе. Когда его ладони опустились на ее спину, в нос ударил аромат ее волос, которые впервые были так близко. Которые теперь щекотали его лицо. Щекой же он чувствовал тепло ее щеки. Замер, не зная, что делать. Чувствуя, как она застыла в его руках… снова превратившись в куклу…       Перепугавшись, до едва сдерживаемой истерики, Алоис крепче стиснул ее в объятиях. Но почувствовал шевеление. И руки девушки медленно, неуверенно опустились на его плечи. Он ослабил хватку, просто прижимая ее к себе. Нельзя ее спугнуть, просто нельзя…       «Ты всегда так холоден ко мне», — пронеслось в голове. А ведь это она была всегда к нему холодна… Но теперь… Теперь она была теплой. Живой. Настоящей. Впервые за последние годы ему было так приятно находиться в близости с другим человеком. Кого он обнимал в последний раз? Братика?.. Погибшего так давно… А о других людях из его прошлого не хотелось и вспоминать. Он зажмурился, всеми усилиями воли прогоняя мысли, но все равно невольно вздрогнул. Почувствовал, как Эмили подняла голову с его плеча. И, решив, что этого достаточно, отстранился.       Сделал шаг назад. Чувствуя себя странно, не так, как обычно. Это должно было показаться чем-то неправильным, чуждым, глупым… но на самом деле возникло ощущение, что теперь-то как раз все так, как и должно быть.       Эмили смотрела в сторону. Но не от страха или равнодушия. Нет. Просто смущенно. Ее лицо снова залилось здоровым румянцем, совсем таким же, как когда она только вернулась с прогулки.       Сейчас она выглядела такой искренней, и от нее так веяло теплом… От ее учащенного дыхания. От ее взгляда украдкой. Ее тепло. То, что Алоис прочувствовал, придя в комнату Эмили. Такое тонкое ощущение, как дуновение весеннего ветерка…       И теперь оно было и здесь, в этот самый момент. Прямо тут. В ней. В полной мере.       Алоис заметил, что она поглядывала ему в лицо, чуть пугливо, словно пыталась определить, какое у него настроение и чего от него дальше ждать. И от этого вдруг сделалось больно. Она все еще боится его… А ведь он никогда не хотел этого на самом деле. Ему не нужна была ее боль. Ему нужно было только ее тепло. Которое он никак не мог получить. И поэтому злился… и причинял эту самую боль, неосознанно, пытаясь спрятать собственную… и все по замкнутому кругу…       Почему-то Алоис не удержался. Протянул руку, шагнув к девушке, и она машинально, по привычке, отшатнулась… но остановилась, не стала отходить дальше.       Кажется, он не волновался так сильно, даже когда собирался ее ударить. Но старался не думать о ее возможной реакции. Хотя раньше никогда об этом не задумывался. Но раньше он и не знал, как Эмили видела его. А теперь в его голове настойчиво стучала мысль, что каждое действие может напугать ее еще сильнее, может заставить возненавидеть его… Однако то, что девушка покорно замерла, более не пытаясь сбежать, дало ответ на волнующий его вопрос.       Он бережно притронулся к щеке Эмили. Провел пальцами с легким нажимом по гладкой коже, глянул на них, словно ожидая увидеть на подушечках следы розовой краски.       Девушка подняла на него серые глаза. И, казалось, на ее лице вот-вот всплывет улыбка…       А Алоису захотелось извиниться. За то, что наговорил. За то, что накричал на нее, заставил плакать. За то, как относился к ней раньше. «Ты всегда был холоден ко мне». Кажется, ее это действительно обижало. «Холоден»… Но если ей не нравится этот «холод»… Неужто она тоже хотела тепла? Тоже… Совсем как и он. Но… почему?.. Потому что ей так же одиноко, как и ему? Она ведь и сама об этом сказала…       — Прости меня за эти письма, — вдруг попросила Эмили, глядя прямо ему в глаза. — Знаю, мне не стоило. Но я просто не думала, что… — и замолкла на полуслове, виновато спрятав взгляд.       — Что ты не думала? — тихо спросил Алоис. Просто спросил, не повышая голос. Не хмуря бровей. Просто спросил у нее. Потому что сейчас ему было нужно как можно больше ответов.       — Я не думала, что тебя это так… обидит. Я ведь знала, в каких вы с Карром отношениях… Мне правда не следовало этого делать.       — Да при чем тут это… — отмахнулся юноша, снова начиная злиться. Но не на Эмили. А на своего соперника, из-за которого и случился весь этот скандал. — Я помню, как он на тебя смотрел. Меня просто в дрожь от этого бросает…       — Почему?.. — осторожно поинтересовалась Эмили. Невинно, точно сама и не знала причину.       — Потому что он не может так на тебя смотреть!       — Но… он ведь думает, что я твоя сестра. Все так думают…       — Да, но это не так! Как ты можешь быть мне «сестрой»?! — воскликнул Алоис, поражаясь тому, что девушка до сих пор так считает. Однако на ее лице вновь появилась пугающая пустота, а брови поднялись домиком.       — Я… понимаю… — едва слышно прошептала она, опустив взгляд. — Как кто-то вроде меня может потягаться на титул твоей сестры…       И тогда-то Алоис понял, что совсем неправильно выразил свои мысли. Затряс светловолосой головой.       — Да нет же, нет, я не об этом… дурочка, — снова протянул руку, взял девушку за подбородок, подняв ее голову. Встретился с ее серьезными, умными глазами, чего он раньше по какой-то причине не замечал. Он тоже совсем плохо ее знает, если подумать… Вернее, знал раньше. Потому что теперь… Теперь это не имело значения. Как и ни что другое. Только ее живое лицо прямо перед ним.       Он наклонился и поцеловал ее в губы. Осторожно, просто прижавшись к ее закрытым губам. Легко, совсем невесомо, успев почувствовать, как Эмили вздрогнула.       Сразу поднял голову, проверяя реакцию. А девушка так и замерла в явном недоумении. По телу Алоиса пробежала нервная дрожь, но он и сам не знал, что тут сказать! На секунду ему показалось, что все это ужасно неправильно! Разве может в его жизни случиться что-то хорошее? Что-то настолько чистое, что-то правильное… Или…       Но Эмили шагнула к нему навстречу. Под ее туфелькой хрустнули разбросанные по полу письма.       …Или это — как раз то, чего он ждал? Шанс начать жизнь с чистого листа? Не фальшиво-чистого, безупречного. А… с настоящего, наполненного красками. Красками той самой жизни, которой никогда у него не было. Как не было ее и на рисунках Эмили. Красками в ярких, в желтых тонах: светлых, солнечных, теплых. Как те тюльпаны, подаренные им…       Желание этой жизни теперь било из юноши ключом. Он притянул Эмили к себе, поцеловал снова, чувствуя ее в своих руках, живую, податливую. И все такую же приятно-теплую.       Он не умел целоваться, но настойчивости было ему не занимать, особенно теперь, когда его кровь вскипала. И девушка не противилась его напору. Наоборот, открылась ему, подалась вперед, ее руки обвили его шею. И Алоис понял, как давно мечтал об этих объятиях — таких полных, таких нежно-крепких.       Все то, что он сдерживал годами, теперь рвалось наружу. Не гнев и желание приносить боль… А это. Желание чего-то другого. Желание разделить свои чувства с кем-то. С кем-то особенным. И, кажется, Эмили тоже было это надо. Он чувствовал ее пальцы в своих волосах, понимая, что впервые его трогают так — трепетно, бережно.       Как же он мог, и в самом деле… Как он мог не замечать ее? Как он мог каждый день на нее смотреть, но при этом совсем не видеть? Не видеть того, что сам же постоянно отталкивал ее. И, когда она пыталась подойти, начинал обороняться. Пугал ее, выпускал свои ядовитые шипы…       Так сильно хотел сберечь себя. Сберечь то, что осталось от его измученной души. Хотел закрыться… а ведь там уже давно ничего и не было. Только скелеты, покрытые пыльной паутиной, и холодная сырость. А он так отчаянно оберегал темницу своей души… сам же закрывал ее от света. Но теперь… Теперь и туда проникли солнечные лучи. Через наконец распахнувшуюся дверь.       Но вместе с ним в его душу полезли и сомнения. Новые страхи. И старые страхи. Ведь он запомнил этот урок: нельзя верить, что худшее миновало, нельзя радоваться раньше времени, нельзя надеяться. Это всегда чревато… Ведь стоит тебе расслабиться и забыться, как в тебя тут же вонзит свои клыки хищник покрупнее…              Что, если она врет? Что, если это чувство внезапного единения ему только кажется? Вдруг в чем-то есть подвох? Действительно ли она открылась ему? И насколько она готова открыться…       Он решительно пошел на девушку, заставив ее попятиться. Толкнул на кровать, которая оказалась прямо позади. Эмили вскрикнула от неожиданности, повалившись на спину. Распахнула глаза, в которых Алоис прочитал настороженность и непонимание. Но он совсем не знал, что сказать. Как выразить то, что было у него на уме? Что пылало у него внутри… Да и как можно о таком говорить?..       Вместо слов он быстро расстегнул и сбросил на кровать свой сюртук. Голова начинала кружиться от понятного волнения, сбивая с толку. Он не представлял, как и с чего ему следует начать: такого опыта у него еще не было.       Такого опыта… но был другой. О котором совершенно не хотелось вспоминать. Никогда, никогда… Но который был нужен ему. Для того, чтобы больше не голодать, чтобы иметь крышу над головой, тепло, деньги, одежду… поэтому он терпел… пока тот старый извращенец не подох, оставив ему титул и поместье… Он все вытерпел, чтобы стать тем, кто он есть. Графом Транси. Графом… который теперь может брать все, что ему захочется. А брать то, что ему принадлежит — тем более.       С этими мыслями он взялся за платье Эмили. Руки тряслись, движение получилось грубоватым, отрывистым. Не думая, он задрал верхнюю юбку, дрожа, шумно дыша, а мир до сих пор сильно вращался…       — Алоис! Что ты… — выдернул его в реальность восклик девушки, которая тут же возмущенно свела ноги.       — Эмили, — хрипловато проговорил юноша. — Ты… все равно уже носишь мою фамилию, — выдал он первое, что пришло ему в голову. Взял ее за одетые в чулки голени, разводя их в стороны.       Снова поднял подол платья, который успел съехать вниз от движения девушки. Как оказалось, его поджидала целая череда препятствий, о которых он и не подозревал…       Но что-то с силой стучало в голове. И все внимание концентрировалось на этом стуке.       «Мое. Могу. Хочу. Могу!»       Он может взять то, что принадлежит ему. Просто должен это взять. Чтобы наконец-то поверить. В эту полную, безоговорочную принадлежность. Которая казалась ему призрачной, туманной… обманной. Ведь слова могут врать. Слова всегда лживы, им нельзя верить.       Но действия… Только в них, кажется, он еще верил. В действия. В защиту. В служение. В покорность.       За платьем следовала нижняя юбка, которую Алоис тоже нетерпеливо задрал, чертыхнувшись, потому что под ней оказалась еще одна юбка, на этот раз — от сорочки. Но, стоило юноше взяться за нее, Эмили пугливо схватила его за запястье.       Раздраженно стиснув зубы, Алоис хотел по привычке отбить ее руку… но что-то его остановило. Тепло. Тепло… которое он почувствовал внутри, в груди, от прикосновения ее прохладных пальцев.       Он поднял голову, заглянув девушке в лицо, которое снова выглядело слишком взволнованно: бледное, только щеки розовели, совсем как во время их бурного скандала.       — Не бойся, — сказал он, слишком ровно, слишком сухо, почему-то боясь влить в слова хоть капельку чувств. — Я знаю, как надо.       — А ты… — но она замерла, так и раскрыв рот. Однако Алоис понял, что она чуть было не спросила, будто бы позабыла о нормах приличия… навязанных обществом нормах, под которые им обоим пришлось подстроиться, чтобы выжить.       — Да, — и, в ответ на очередной немой вопрос, добавил:       — Лучше тебе не знать.       Поднял и последнюю юбку, и его взору открылись расшитые кружевом панталоны, доходящие до колен. Кажется, когда-то в деревне, будучи совсем мальчишкой, он видел девчонок постарше, которые задирали свои платья на спор, бесстыдно хохоча под ругань взрослых… Но это был совершенно другой случай. Другой…       Сейчас все иначе. Однако в голову настойчиво лезли ассоциации из далекого прошлого, совсем ненужные, неприятные. Все то, о чем он не хотел вспоминать… больше никогда…       Нельзя поддаваться им. Нельзя останавливаться, нельзя. Снова заряжаясь этим запалом, Алоис взялся за панталоны Эмили, быстро расшнуровывая их. Стянул, ничего не видя, не понимая. Только удерживая в голове последовательность действий, которую знал. И, руководствуясь ей, спустил свои шорты. Взялся за свой орган, который явно ориентировался в ситуации куда лучше хозяина. Полез наверх, на кровать, прогоняя отвлекающие мысли. И прогоняя чувства. Ведь как только он открывался им — чувствам, на него нападала боль. А боли он не хотел.       Наклонился над девушкой, не слыша ее тяжелого, напуганного дыхания. Трясущейся рукой сделал то, что должен был сделать. Совершил инстинктивное движение вперед, скривился, потому что нечто будто препятствовало ему. На миг показалось, что он делает все совершенно неправильно, да и Эмили под ним тревожно заерзала.       Но, отбросив сомнения, Алоис снова двинулся, резко, с напором. И громко выдохнул от нового плотного ощущения, какого никогда не испытывал. Девушка же дернулась, закричала. Вцепилась в его руки…       Но это нормально. Так все и должно быть. Он слышал, что женщинам больно в первый раз. Да и вряд ли это сильно отличалось от того, через что проходил он сам. Боль всегда была нормальной. Неизменным спутником этого процесса. Разве могло быть иначе и теперь?.. Не могло.       Или…       — Алоис… пожалуйста…       Он замер.       Могло быть иначе. Теперь как раз-таки все и было иначе. Хотя бы просто потому, что он — не тот, кто его мучил!       От осознания защипали глаза. Алоис не хотел чувствовать боли. Больше никогда. Но… как же права оказалась Эмили. Он все время причиняет боль. Потому что таков его мир. Если не ты, то тебя — вот правила выживания, которым он научился…       Да, таков его мир. Мир, который он ненавидит. Из которого мечтает спастись. И… все равно продолжает играть по его правилам? Жестоким, беспощадным к тем, кто слабее… Правилам, по которым «сильные» измывались над ним всю его жизнь…       Нет! Не для этого он пришел к Эмили сегодня! Он пришел, потому что устал. От лжи, фальши, лицемерия. И холода, который умеет только ранить. Резать, протыкать своей ледяной коркой. И медленно убивать изнутри…       Алоис моргнул, возвращаясь в реальность, прогоняя пелену наваждения. Заглянул девушке в лицо. Заметил, что она плачет. И… его сердце сдавила та самая боль, которой он так отчаянно не хотел.       Но он склонился и погладил Эмили по щеке, стирая с нее слезы большим пальцем.       — Потерпи немного, — сказал он неожиданно мягко. Так, как иногда общался со своей любимой лошадью — почти ласково. — Будет лучше.       Но смотреть на ее заплаканное лицо теперь оказалось сложно.       Не этого он хотел на самом деле. Не доводить ее до слез. Не слушать ее крики. Не вредить ей. Он просто хотел почувствовать себя… живым. Хотел поверить ей. Хотел поверить в свои чувства. И в ее чувства. В шанс на начало чего-то совершенно нового. Он очень, очень хотел верить в новое будущее. И тем сильнее был его страх, что эта самая вера разобьется, раня осколками его обнажившуюся душу…       Доверившись чутью, Алоис спустил руку, поглаживая девушку дрожащими пальцами. Он предполагал, что это должно быть приятно, как и любое бережное прикосновение. Хотя Эмили только окаменела, зажалась, продолжая трястись, таращась куда-то в сторону стеклянными глазами.       Но юноша больше не пытался сбежать вглубь себя, не пытался спрятать свои чувства, пусть даже это и означало вынести новую боль. Он продолжил двигаться, теперь стараясь быть очень аккуратным, хотя Эмили все равно вздрагивала, а на ее лице так и застыла маска боли. Собственных же ощущений он почти не понимал: не мог на них сосредоточиться, слишком его колотило внутри, слишком громко сердце стучало в голове.       Он неотрывно смотрел в лицо Эмили. И, наконец, дождался, когда девушка, видно, немного придя в себя, подняла голову.       Их глаза встретились. И Алоиса прожгло насквозь от этого взгляда — взгляда, в котором была все та же странная прямота, как и когда девушка разъяренно сунула письма ему под нос. Снова он увидел в Эмили нечто неуловимое… кажется, чуждое, непривычное… но в то же время… такое знакомое, хорошо знакомое ему.       Никогда она не была леди.       А он никогда не был графом.       Они оба были детьми с улицы, уставшими от порядков общества, в котором оказались волей судьбы. Притворство и игра в титулы стали частью их жизни. Но было ли все это нужно сейчас? Теперь, когда она смотрит на него так открыто. Без масок.       Юноша наклонился и бережно поцеловал Эмили. Она застонала ему в губы, но крепко ответила на поцелуй, так что Алоис тверже уперся в кровать руками, чтобы удержать равновесие, потому что его мир покачнулся.       Вдруг он почувствовал в своих волосах ее руки. И поразился, как легко это стало: просто обмякнуть. Не стесняться вдруг появившейся в нем нежности. Словно это был уже не он. Не Алоис. Это и в самом деле был уже не он — потому что никто бы не посмел прикоснуться к нему таким образом. Эмили не боится его. Больше не боится. Значит, это и в самом деле больше не он… Не тот он, кем он стал…       А та ли это Эмили, которая жила с ним уже несколько лет?       На ее лице больше не было отстраненности, не было отчужденности. Она на него смотрела. Она. Не та красивая кукла без эмоций. А другая. Живая. Наверно, та, какой она была наедине с собой. Там, на прогулке. Там, за письменным столом, над альбомом с рисунками…       Но никогда ему не хотелось выражать свои чувства так сильно. Он целовал ее в губы, в щеки, припал к шее, хотя раньше даже никогда не думал о том, что все может зайти настолько далеко. Но теперь она была в его руках. Именно так, как ему это было нужно, всегда нужно. Она не сопротивлялась. Она обнимала его, прижимая к себе. Не отталкивала. И ему не хотелось отстраняться. Он не верил, никак не мог поверить, что это тепло настолько воплотимо.       Тепло в ее руках. И тепло в ней самой. И приятно, настолько, что все его тревоги уходили, а по венам текла незнакомая сладость, разгоняясь по телу с каждым восхищенным ударом сердца. Он улыбался, громко дыша, улыбался, целовал девушку, поражаясь, что и ее прикосновения могут быть комфортными, не приносящими боли. Разве такое было когда-то с ним? Нет. Ни с ним, ни с ними обоими. Это было впервые. Насколько полно. Настолько близко. Настолько тепло.       Никаких страхов, никаких опасений, никаких грызущих мыслей. Только хорошо. Хорошо физически, хорошо от чувства единения. Дыхание девушки тоже изменилось, стало глубже, и болезненные стоны сменились на другие… куда более приятные для слуха.       Он чувствовал, как в воздухе пахло тюльпанами. Так сильно, будто они были по всей комнате, а не только в вазе у кровати. Совсем как в тот день рождения Эмили. Пахло ее тюльпанами. Или его тюльпанами. Желтыми, как свет солнца, пробивающийся через листья дерева в комнату.       Внутри все пульсировало. Быстрее, быстрее, больше, до яркого-яркого взрыва перед глазами, после которого мир на пару секунд провалился во мрак.       Мрак, который не пугал. Потому что в этом мраке было тепло. В этом мраке он чувствовал теплую, тонкую ручку девушки в своей руке. И не отпускал ее даже когда перекатился на кровать, прикрыв глаза, громко дыша приоткрытым ртом. И все еще улыбаясь.       Поднес руку Эмили к лицу, поцеловал ее пальцы. Выдохнул. Повернул голову к девушке. Которая тоже смотрела на него, растрепанная, оживленно-румяная и такая красивая. И… родная. Близкая. Теперь… Кажется, она хотела по привычке стыдливо отвести взгляд. Но передумала. Да и Алоис, решив и не дать ей особо об этом размышлять, потянул девушку к себе.       — Иди сюда, Эмили.       Она, кажется, сначала не поняла его, или же решила, что не поняла. Но Алоис обнял ее, притянул к себе и блаженно выдохнул, когда Эмили легла с ним рядом, вплотную, опустившись головой на его плечо. Ее волосы щекотали его лицо, но сейчас это было даже приятно, как и ощущение ее тяжести, как и невероятный жар, исходящий от ее тела.       — Много же у тебя юбок, — все-таки проговорил он, не зная, с чего следует начать разговор. — Возни столько, второй раз я этого не вынесу…       Неловко примолк, понимая, что выбрал не самую лучшую тему: в деловых беседах, однако, у него никогда не было с этим проблем… Но девушка все же смущенно хихикнула. И его душа зацвела. И подобрать слова оказалось совсем несложно.       — Я подарю тебе краски, Эмили. Не на день рождения. Просто так. Велю Клоду их купить. Прямо сейчас!.. Ну, не прямо… Попозже. Я хочу, чтобы ты раскрасила свои рисунки в альбоме.       — Тебе они понравились? — вдруг спросила Эмили оживленно, с таким неподдельным любопытством, что у Алоиса перехватило дыхание. Он заулыбался, совсем как ребенок. Кажется, он впервые за долгие годы говорил с кем-то настолько искренне, без учтивых форм вежливости, а просто потому, что так ему хочется.       — Да, они мне понравились. Особенно первый. Твои любимые желтые тюльпаны.