Ярмо милосердия

— Что ты забыл на моей кухне? На краю его стола лежит чёрный в ночной полутьме намордник. Человеческий. Липкие капли вокруг него непрозрачно намекают, отчего он вдруг потемнел. Ганнибал аристократично поддевает вилкой кусок жареного мяса с тарелки, не торопясь отвечать. В комнате стоит лёгкий аромат розмарина: он представляет разочарование Лектера, который, должно быть, долго копался по шкафчикам в поисках пахучих приправ, а там ничего, кроме розмарина, соли и собачьего корма. Глаза Лектера блестят почти лихорадочно, как блестят у волков, затаившихся в лесу: — Будем считать, что занимаюсь медитацией. — тщательно прожевав, ответил он, — К слову, это не свинина. Но лежало в твоём холодильнике. — Не спрашивай. — Поздно, — Ганнибал поморщился: мясо кислило от адреналина, — я уже спросил. — Это была свинья. Мерзкий хряк, зашедший в мой дом, как в свой свинарник. — Псы на месте? — Уже не все. — Свинья вырыла все трюфели? — он переводит взгляд на Уинстона, — Кроме одного? — Пятачок у неё был не слишком чуткий, так что она вырыла лишь один. Я отдал остальных Алане. Едят из тарелки с голубой каймой, греют ноги её и её жены у камина по вечерам… — он следит за направлением чужого взора, — А с ним я расстаться не смог. В глазах Ганнибала отразилась вполне натуральная тоска, и Уилл удивлённо нахмурил брови, не сходя со своего места. Уинстон лежал в дверном проёме, раболепно поскуливая да отбивая по полу хвостом, когда хозяин смотрит на него. Псу страшно, что он не сможет защитить его, и всё, что он может — создавать плохую иллюзию сторожа. Бедный, бедный Уинстон, не верящий до сих пор в то, что его хозяин уже давно не нуждается в защите. Уилл стоял, словно мраморный, подобен одному из горюющих ангелов на кладбище Стальено, и почти божественный свет луны позади путался в тёмных кудрях. Лектер поглядел на силуэт судорожно подрагивающих пальцев и отодвинул от себя тарелку: — Он ещё жив, — скорее утверждение, чем вопрос, — и ты не ел это. — Кормил собак. — Где он? — Хочешь поиграться с ним? — Уилл переводит взгляд на чужие кисти: рукава его тюремной робы почти полностью чёрные, — С тебя на сегодня явно хватит. Уходи, скоро сюда приедут: ФБР первым делом поедет ко мне, решив, что ты пошёл мстить. — Мстить? Ты путаешься, Уилл, — он положил нож на его сторону стола и распростёр расслабленно руки, — я пришёл, ожидая, что мне отомстишь ты. Как там Молли? Уилл игнорирует столь дешёвую провокацию, но в конце концов берётся за нож, долго смотрит на него, поигрывая серебристым светом луны на клинке, представляя аппетитный хруст, с которым кожа расходится под сталью подобно ткани, как вечно спокойное чужое сердце бьётся в агонии на кончике лезвия, что пойманная птица… Он хмурится: удовольствия от своей фантазии не ощущает, так что вздыхает почти скорбно и кладёт его назад. — Нет, я ведь говорил… — качает он головой, — Руками. Я сделал бы это руками. В том, что фантазии об удушении Ганнибала собственной пятернёй, остервенелом избиении или долгом и мучительном отрезании от него кусок за куском тоже не вызывают ничего, кроме чувства пустоты, он не признается. И не нужно — Лектер и так это знает. И именно поэтому он так таинственно улыбается. Ганнибал вытирает губы лежащим подле него платком и, неотрывно глядя на Уилла, поднимается: — Хочешь, чтобы Джек забрал меня назад, хотя и знаешь, что он меня просто пристрелит, причём лично, а тебе прикажет молчать? — он медленно подошёл к Грэму, ощущая его желание отпрянуть как своё. Из губ так и рвётся разочарованный вздох, — Ты был смелее, когда я сидел за стеклом. — Не хочу. — отвечает он запоздало, — Уходи, пока не поздно… — Уилл глянул в окно почти боязливо, — Я отказался от тебя, помнишь? Они смотрят в чёрный провал дороги край леса, ожидая увидеть огни фар и мигалок меж крупных еловых лап. А в окне лишь мёртвая тишина нерукотворного древесного исполина и ночь-ночь-ночь, непроглядная, хищная, страшная. Грэма тревожил ночной лес, но это было так давно, затерялось где-то в днях, когда он ещё мог себя обманывать, что собственное прошлое кажется ложью. Ганнибал ощущает, что тот Уилл, запах которого диковинно смешался сейчас с розмарином, впредь, шагая ночью меж деревьев, заставляет сжиматься от страха сердца пришедших не вовремя зверей. Даже Уинстон стал покорнее: напряжённо прижавши к голове висячие уши, он вечно исподлобья глядел на хозяина. Любопытно: когда Лектер пришёл, пёс боязливо поджал хвост, но лёг на пороге кухни и остался лежать, быстро успокоившись, будто привык к нему больше, чем к Уиллу. Ганнибал встречается взглядом с Уинстоном, что лишь шумно вздыхает и отводит глаза. Лектер вскидывает бровь: — Он изменился. Грэм проследил за его взором и невесело хмыкнул: — Не понимаю, почему он боится меня… — Не бьёшь? — Дурацкий вопрос. Я бы никогда не тронул собак. Он просто… Чувствует, что со мной что-то не так. Уинстон, эй, — он присаживается на корточки, и пёс послушно поднимается, подставляя макушку под дрожащую руку, но не сводит взгляда с совсем потухшего хозяина, — Уинстон, прости меня, мой хороший мальчик… — Уилл несмело чешет его за ухом, — Я не хотел таким становиться. Пёс преданно поскуливает, когда ставший ему роднее кого угодно хозяин зарывается ледяными пальцами в его шерсть. Он помнит Грэма другим, но готов попробовать принять его даже таким. Ганнибал качает головой: — Страшится. — Меня? — Нет. За тебя. — Того, что я с собой что-то сделаю в попытке вернуть прежний облик? — Ты не попытаешься, Уилл, но от нового себя тоже воротишь нос. Всех животных настораживает непринятие в других собственной природы. — Хватит, это не моя природа. Уилл поднимается. Ганнибал глядит любовно. — Я хотел удивить тебя, но ты поразил меня. В прошлый раз ты добился этого эффекта, воткнув нож мне в спину. — Ну что ж, хоть не в брюшину… — Очаровательно. — Очаровательно что? — То, с каким рвением ты натягиваешь на лицо маску виктимности, не замечая, что от неё остались лишь осколки. Когда Уилл взглянул на него, Ганнибалу пришлось несколько раз моргнуть, чтоб отогнать наваждение, будто чужое лицо расписали омерзительные трещины. Грэм же смотрит куда-то над его головой, уже не дивясь увиденным рогам на макушке. — Давно понял? — С самого начала. — И всё равно бодро шагал по капканам… — Уилл усмехнулся, встречаясь взглядом с глазами Ганнибала, что были, казалось, темнее непроглядной ночи за окном. — Твои манипуляции подогревали интерес. Ты умело пользуешься сочетанием ангельских кудрей и невинных глаз, но я вижу тебя, Уилл. И я шёл за тобой по капканам осознанно. — Да, а я, на правах приличного агнца, добровольно плёлся к окровавленному алтарю. Они синхронно улыбаются друг другу, так неожиданно-искренне, что Уилл ощущает, как болезненно защемило за рёбрами: они оба понимают, чем кончится этот вечер. Он говорит со смешком, ведь не хочет верить в очевидное: — Ганнибал, ты прощаешься. Уилл смотрит пронзительно, и Лектер ощущает, как два лезвия синих во тьме глаз пронизывают его лицо, но игнорирует поганое чувство. Грэм опускает взор к тарелке, поморщившись. Запах мяса вдруг становится невыносимым. Его мысль перехвачена в воздухе: — Ты не убил его специально, чтоб растянуть удовольствие? — Я не… — он прикусывает щёку до крови, чтоб не сказать ненароком лишнего, — Да. И вдруг достаёт из кармана телефон. В ответ на вопросительный взгляд Ганнибала он лишь пожимает плечами: — Попробую выиграть лишние полчаса… Странно, что они до сих пор не приехали. — Джек боится, что ты убежишь со мной, поэтому они приедут тихо и по другому поводу. Я повёл их по ложному следу, — Лектер ухмыляется самодовольно, — прямо сейчас все силы брошены к поместью Вергеров, дому Беделии и к мотелю, на который они сами мне указали, думая, что я не замечу на тебе запах этого пристанища. — Меня выдал запах давно не менянной простыни? — Твоей рыбацкой куртки. — Ганнибал поднимается и подходит к Грэму, — Ты ходишь в ней по дому. — Угораздило ж меня змейку на ней починить… — хихикает Уилл, опуская взгляд в телефон, и его лицо вдруг становится похоже на то, которое так ловко обмануло Лектера три года назад, когда он прикладывает смартфон к уху, дожидаясь, пока на том конце радиоволны ему ответят, — Алло, Джек… Я-я слышал о том, что произошло. Нет, от Аланы… — его голос отдаёт таким натуральным страхом, который тот якобы тщательно подавляет, что Лектер горделиво улыбается: всё-таки нет опаснее хищника, чем тот, что так умело влезал в шкуру добропорядочности и милосердия, — Я дома уже час как, Джек. Он бы мне показался. — Грэм шумно сглатывает, — Я приеду, Джек, не надо. — Уилл глядит на своего гостя с нервной полуулыбкой, — О нет, я в безопасности. Ганнибал оставит меня напоследок… Нет, Джек, повторяю — я приеду, — Ганнибал подходит настолько близко, что он ощущает тепло чужого лица прямо перед своим, а весь мир сужается до границ его чёрных в этой тьме глаз. Уилл смотрит на него и тихо добавляет: — я не хочу, чтоб меня спасали. И выключает телефон прежде, чем на него насядут с миллионом причитаний на тему важности жизни Уилла для общества. Без всякого пошлого флёра, они стоят друг к другу близко настолько, что в глазах любого другого человека это было б непотребным. Грэм обдаёт чужое лицо горячим дыханием, глядя не столько на макушку, сколько на шрам на скуле: — С короткими волосами выглядишь моложе. Он наблюдает за тем, как чужой кадык дёргается, напоминая поплавок, и, вступая в нехитрую игру, невесомо касается шрама кончиком носа, ощущая, как Лектер застывает, подобно статуе, не смея шевельнуться. Уилл втягивает его запах и шепчет, слыша, как трещит самообладание Ганнибала: — Ты пахнешь. — Как? — Как смерть. Его дыхание щекотало кожу, но Уилл не торопился дотрагиваться даже руками, не то что губами: лишь уткнулся самым кончиком носа и медленно вёл им по чужой скуле, вложив слишком много эротизма в какой-то до безобразия нелепый жест. Ганнибал пах романтизированной версией смрада гниения: сладко и солоновато одновременно. Он пах как освобождение в смерти, грузное, томное, но манящее и почти приторное, оседающее на языке не растаявшими кристалликами сахара, смешавшегося с бесполезным в этом тандеме цианидом. — Ещё ты пахнешь несбывшимися надеждами. — Надеешься на смерть? Нос Уилла касается носа Ганнибала, и глаза цвета беспокойного моря напоминают буйство водорослей, что запутало утопленнику ноги: — Ты и есть смерть. Чтобы услышать, как непоколебимый Ганнибал Лектер шумно сглатывает, стоило, пожалуй, пойти на все те лишения, которыми Грэм отплатил за этот вечер. Они дышат одним воздухом ещё несколько секунд, и Уилл ощущает тяжестью внизу живота, что попался в собственную ловушку. — Ладно, — отворачиваясь от мужчины, он физически ощущает, словно его укусили за губу от досады, — ты хотел на него поглядеть… На улице холодно до безумия, но Ганнибал выходит, не набросив ничего, потому что у него ни черта и нет. Уилл думает, что в последний раз у него ничего не было, должно быть, лет сорок назад, когда он откопал сестринские косточки. Грэм накидывает свою рыбацкую куртку и, ворча что-то про себя, набрасывает другую, наиболее приличного вида, на Лектера, будто этот внезапный порыв заботы имел хоть малейший смысл. С тех пор, как Уилл стал чуть крупнее и пошире в плечах, им почти впору одежда одного размера. Почти перед амбаром Уилл останавливается, хмурится от ущипнувшего за нос ветра и отходит на пару шагов, чтоб окинуть Ганнибала взглядом целиком. Он какой-то перекошенный, хотя и пытается держать привычную идеальную осанку, но всё равно что-то не так. Лектер ведёт плечом, стряхивая его взгляд, но слишком резко, слишком неправильно. Внезапная догадка неприятно щекочет затылок. Брови Грэма взметнулись вверх: — Я правильно понимаю? Лектер медленно кивает: — Демонстрация силы на случай, если угрозы Аланы о том, что она оставит меня в камере с голыми стенами, не сработают. — Больно? — Физически — немного. Но их целью было уязвление моей гордости, а для этого у них маловато навыков. И смотрит на него, хитро и красноречиво. Уилл в ответ невесело хмыкает: он этого странного озорства не разделяет, лишь потупляет взгляд, сверля дыры в двери амбара. — Как топорно… Много их было? — Трое. — Ганнибал закатывает окровавленные рукава, улыбаясь пугающе и хищно, — Было. Наверное, Уилл должен ощущать угрозу от Ганнибала, но негодная метафора сама растягивает губы кривой и злорадной ухмылкой: если его псы скалятся, он знает, что те не укусят его. Когда Лектер задумчиво наклоняет голову, пытаясь угадать природу этого странного выражения лица, где-то на периферии подсознания ему слышится, как на чужой шее бряцнула цепь. Амбар встречает смрадом мочи и дерьма, кое-где размазаны лужи крови, в темноте узнаётся либо ошмёток тряпки на полу, либо кусок кожи. Уилл никогда не приводил своё пристанище в упадок: несмотря на все его неврозы и склонность к депрессивным эпизодам, его дом всегда был чист. Но здесь — хаос, чистейшее воплощение тех терзаний, которые перемалывали Грэма не один день, не одну неделю, месяц, год. Кажется, шла уже третья вечность, прежде чем он пришёл к… Этому. — Отсутствие уборки обусловлено брезгливостью к нему, — Ганнибал кивает на нервно заёрзавшую темноту, — или к себе? — К себе? — Уилл широко и неестественно улыбнулся, — Нет уж, весь хит-парад ненависти проходит в углу моего амбара. Я планировал тут всё демонтировать и перестроить его, чтоб даже память о нём стёрлась, но, как видишь, уже не успею. — Память о нём будет с тобой всегда. — Учитывая ситуацию, в которой мы оказались… — он прячет холодеющие руки в карманы, заходя внутрь, — «Всегда» может оборваться в течение минут сорока… — К тебе ехать час. — Только если ты не разъярённый Джек Кроуфорд, — снова улыбается Уилл, дёргая рубильник, чтоб лампа, жалобно затрещав, осветила масштаб трагедии. Грэм хмурится от слепящего света, но глаз не закрывает, глядя прямиком в нечто, смахивающее на ворох тряпок, в углу амбара. Сейчас в разнообразие отвратительных запахов просочилось что-то, отчего Ганнибал хотел бы прильнуть носом к рукам Уилла, чтоб уловить эти отголоски животности на кончиках загрубевших пальцев, оберегая нюх от зловония вокруг. Видеть и ощущать Уилла, не обременённого рамками закостенелой человечности, кажется, бесценный дар, сравнимый с тем, чтоб разглядеть Ганнибала в коконе дорогих костюмов, парфюмов и представительских машин. Тело натужно пыхтит, страдая от начинающегося насморка, но не имея возможности выплюнуть кляп (одна грязная тряпка во рту и ещё одна сверху, обмотанная вокруг головы), и глядит на них почти безразлично, уже не ощущая ужаса: только долгое, болезненное и тягомотное ожидание смерти, что никак не приходит. Уилл опускает взгляд на ноги Ганнибала, стоящего, как и всегда, за его плечом, и он чуть отшатывается назад, лишь бы поймать ещё немного тепла чужого тела, прежде чем они разойдутся навсегда: Грэм — за решётку, когда ФБР найдёт этот полутруп, а Лектер — на тот свет, ведь стрелять будут на поражение, это неизбежно. Слишком многое стало неизбежным. Ганнибал безразлично смотрит на отсутствующие ноги, уши и часть щёк страдальца, хмыкает гордо: — Долго он здесь? — Скоро месяц. Почти дрессированный, — Уилл отшатывается нетрезво, чтоб присесть на корточки перед дёрнувшимся телом, — голос. Тело не реагирует. Грэм подносит нож к ещё толком не зажившему порезу на том, что когда-то было ногой, утыкая кончик лезвия в неаккуратную рану с торчащими во все стороны волокнами чернеющего мяса: — Голос. И тело заскулило приглушённо, истерически отшатнувшись от вспышки боли. Воздух свистел в дырах щёк, оголяя сползающей тряпкой жёлтые зубы и разбрызгивая ничем не удерживаемую в его гнилостной пасти слюну. По лицу Ганнибала расплылась уходящая вверх трещина: это страшная улыбка исказила губы. Уилл же, казалось, совершенно безразличен, прячет то, как руки дрожат, напирая сталью на бьющиеся в агонии нервы, и выдыхает почти спокойно: — Ему нравилось, как Бастер скулит, так что я решил отречься ненадолго от мук совести и соблюдения законов… — голос Грэма, до этого тщательно пытающийся казаться твёрдым, ломается, — К слову, твой фанат: попробовал повторить у меня на кухне одну из инсталляц… Он громко клацает зубами от внезапно подступившего к горлу рвотного позыва. Уилл подскакивает, словно ошпаренный, зажимает рот дрожащей рукой, ощущая спиной, как Ганнибал крепко поддерживает чужое плечо. Грэм шумно дышит и молчит, успокаивая приступ тошноты. Такие глаза, как у него, бывают только у контуженных солдат: калейдоскоп отвратительного проносится перед ним, и смрад крови ударяет в нос. В ту ночь он зашёл на кухню, заслышав шум, едва не поскользнулся на почерневшей в ночи крови, и лишь луна указывала почти скорбно, где весь арсенал вилок, ножей и его рыболовецкий клинок. Ноги подкосились, но его удержали на месте. Лектер поглаживает задрожавшую спину свободной рукой, пока медленно разворачивает Уилла к себе. Тот находит задубевшими пальцами воротник тюремной рубашки и сжимает настолько крепко, что Ганнибалу становится мало воздуха, но он ничего не предпринимает: стерпит. Его голос, сипловатый, пробивается Уиллу прямиком в мозг: — Око за око, зуб за зуб… — Нет, нет… — он оголтело машет головой, казалось, пытаясь углубить объятия, проломив чужую грудную клетку, — Он страдает больше. — Тогда убей его. — Нет, — вдыхая ещё раз, шепчет Уилл с нервным смешком, — я хочу, чтоб он умер сам. — Хочешь снять с себя ответственность за его смерть? — Снимаю с себя ярмо милосердия. — тот облизывает пересохшие губы, поднимая, наконец, лицо, — Я хочу быть ответственным за его боль. Где пролегает грань справедливости и карательного правосудия, Ганнибал? — Её нет, — мужчина мягко отстраняется, чтоб удобнее было положить широкую ладонь на чужую щёку, — эту грань каждый волен поставить и нарушить сам. Уилл хмыкает: — Если бы у нас было больше времени… — То, что? — То я бы вручил тебе нож и спросил, что сегодня на ужин. Они смотрят друг друга так, что Уилл непроизвольно касается лица, ощущая тепло чужой ладони на щеке, чтоб проверить, не случилось ли с ним внезапной деформации, ведь в глазах Ганнибала нечто несвойственное и совсем ему не идущее: за чернотой зрачков дребезжит, содрогаясь… Тревога. Непонятно, за него ли, за себя ли в неминуемом исходе этого странного вечера, но склизкий ледяной узел свернулся не просто внизу живота, а во всех конечностях сразу, и ком в горле не дал даже сглотнуть. Уилл отводит взгляд и снова натыкается им, теряющим всякие признаки трезвости, на тело в углу его амбара. Чувство, будто Грэм забыл про своего пленника и сейчас вновь внезапно вспомнил о нём. Ганнибал ощущает, что чужой запах изменился: ноты жестокости, солоновато-сладкие, что проступили в воздухе, он никогда и ни с чем не спутает. Лектер медленно толкает его к краю пропасти: — Ему повезло, что у него нет начавшегося сепсиса. — Джек может спасти его… — Он ведь этого не заслуживает. Бывший профайлер едва заметно улыбается, словно ему даже малейшая провокация была не нужна: — Интересно, он умеет готовить? — это не голос даже — шелест, хриплый и совсем неживой, — Или играть на клавесине? — он отстраняется от Лектера, и его медленные шаги гулким эхом отдаются от стен промозглого помещения, а связанное тело вздрагивает каждый раз, когда слышит стук, всё сильнее и сильнее вжимаясь в стену, надеясь оттолкнуться ничтожными культяпками, чтоб слиться с последней своей опорой, — А может рисуешь? — он снова присаживается перед ним на корточки, положив нож рядом. То, что когда-то было мужчиной, напугано отворачивает голову, скуля от боли, но всё равно пытаясь удержаться на остатках ног, чтоб вжаться в стену, а Уилл грубо перехватывает обвисшие щёки и заставляет смотреть на себя осоловелыми глазами. Один из его пальцев почти пропадает в дыре на лице, и чтоб тварь не кусалась, он заталкивает кляп поглубже. Его голос будто бы нежен, — Нет, нет, конечно нет… Ты, должно быть, хороший врач, правда? Крупные слёзы скапливаются в уголках глаз его жертвы, и Уилл стискивает зубы, как ему кажется, до треска. Он ненавидел, когда тело начинало рыдать. В акте проливания слёз слишком много людского, а это больше не человек и никогда им не будет: он потерял это право вместе со снимаемой слой за слоем кожей, долго и нудно распиливаемыми костями на ногах, ошмётками мяса, что отрывали наживую, ведь затупилась пила. Ганнибал оказывается за спиной бесшумно, становится рядом, глядя в мутные от слёз глаза пленного, что были поросячьими, пока не исхудали изрезанные щёки. Теперь он больше походит на глубоководную рыбу: несуразный, уродливый, почти жалостливый. Ни ушей, ни ног, ни права голоса: лишь грубо отрубленный кусок мяса с заточёнными внутри агонизирующими рудиментами сознания. Хотел ему подражать, а оказался заперт здесь, наедине с собственным дерьмом, кровью и мочой, воняющий до того омерзительно, что неприятно щекочет нос. И рядом не стоял, тюфяк. Палец Уилла всё-таки проваливается в дыру чужой щеки, и его остервенело кусают за фалангу, вкладывая весь страх и отчаяние в нажим. Грэм шипит, дёрнувшись прочь, а Ганнибал моментально наступает на чужую культяпку, и оголённое мясо мерзко прилипает к подошве: тогда хватка ослабляется под громогласный скулёж, но ногу никто не убирает, отчего некрозные под жгутом мышцы расползаются под обувью разваренным яичным белком. Уилл улавливает оскал на чужом лице и потирает прокушенный палец, болезненно усмехнувшись. Лицо Лектера же становится непроницаемым, но Уилл видит этот взгляд. Ганнибал не раздражён, о нет, Ганнибал в ярости: он не отводит глаз от вжимающегося в стенку за собой экс-человека, похожий на пса, что ждёт команды броситься на подбитую косулю. Сдаётся, цепь на чужой шее бряцнула только что ещё раз. Грэм же молча оценивает ущерб: учитывая, что еду в последний раз его пленный видел давно, а до этого питался лишь подслащённой водой, ему остаётся надеяться, что этот мерзкий хряк не заразен. Не слыша просьбы добить несчастного, Лектер вдруг тянет, смешливо и вдумчиво, наблюдая, как под ним дрожат остатки человека: — Нахождение на грани между милосердием и жестокостью невольно возвращает нас в детство, в муки выбора над раненой птицей. — Своё детство ты назвал бы милосердным или жестоким? — Оно было милосердным, — Ганнибал поднял на него взгляд, — пока не стало жестоким. — О, я тоже был жесток… — хихикает Грэм так, как хихикают лишь на похоронах, думает немного и берётся за рыболовецкий крючок с ближайшей полки, — Играя в детстве в «Морской бой», я любил рисовать не корабли, а рыбок… — и смотрит на Ганнибала, по-детски вздёрнув брови, как на потенциального противника, — Куда девался твой комплекс Бога? — Мимо. Это был не комплекс. — хитро ухмыляется Лектер и встаёт на одно колено, чтоб помогать удерживать полутруп, пока Уилл «ловит» того на крючок. Тело сдержанно стонет, боясь, что ему сейчас опять встанут на ногу, — Куда запропастился ярко-выраженный Аспергер? — Мимо. Он никуда не делся, но ты… — он шумно сглатывает, показательно глядя ему глаза в глаза, — Научил меня маскировке в социуме, частью которого никогда не являлся сам. — Ранен. — Ты не стал бы жертвовать собой просто потому что соскучился… — Уилл натягивает леску на крюке, чтоб тело было обречено сидеть с задёртой кверху головой, — Где твоя убеждённость в собственной божественности? — Прежде, чем я отвечу, скажи, Уилл, — он кивает на пленника, — тебе нравится мысль о его скорой смерти? — Да. Ганнибал, сидящий до этого на одной ноге, вдруг опускает на пол и второе колено. Он взглянул на Грэма снизу-вверх, не скрывая обожания: — Богу тоже нравится смерть. — Ранен, — выдыхает Уилл тихо, поцепляет крюк к трубе и переводит взгляд на нож, — но ты не причаститься пришёл. Тебя что-то сюда гнало. Ганнибал молчит, поднимаясь на ноги, будто бы обозначив, что этот театральный номер кончился, и Уилл покорно ждёт начала следующего, вертя в руках лезвие, но Лектер упрямо ждёт. Кажется, ранен. Грэм пожимает плечами: — Бог был не в тебе, оттого храмы в твою честь пали… Дворец памяти упал тебе на голову, да? Ганнибал поднимает взгляд так резко, что Уилл клацает челюстями, закрыв рот. Не просто ранен. «Убит.» Капли крови мелкими ягодами граната катятся по мокрому от слюны, оттого ещё и чёрному от налипшей пыли, подбородку пленника. Ганнибал берёт чужую руку, мягко забирая из пальцев нож, и одним лишь взглядом спрашивает, можно ли ему снять ярмо милосердия с чужих плеч. Забавная выходит ситуация: он проявляет милосердие к Грэму, предлагая свершить вместо него акт насилия. Уилл удивлённо хмурится: — Ты знаешь о литовском светлячке? — Чио обмолвилась, — подтвердил Лектер тихо, — я был тронут. — Дань творцу… — Не сомневаюсь, что он был красив. — Очень. Уилл оставляет ему нож и уходит, воровато озираясь в страхе заприметить свет фар за неплотно прилегающими друг к другу досками амбара. Они уравнялись: как Ганнибал не увидел подарок, который разжёг осторожно выглаженные ошмётки заиндевелой души, так и Грэм не взглянет на эту новенькую инсталляцию из уважения. А там, судя по звуку умоляющего мычания и разрываемой плоти хрипящего пленника, было на что посмотреть. Кажется, Ганнибал вытащил кляп из чужого рта, загремел ящиками на полках, отыскивая крюки, тихо фыркнул, как выяснит позже по его внешнему виду Грэм, оттого, что случайно заляпал рукав любезно предоставленной ему куртки. Уилл будет не в обиде. Чесапикский Потрошитель сработал безупречно и быстро: в какой-то момент Грэм решил, что ничего, кроме звука кровавой капели, не осталось, и прямо сейчас Ганнибал гордо осматривает своё творение, подобно скульптору, что обращал мрамор в нежное тело, обтянутое тонкой вуалью. Уилл вздрогнул: вдруг зазвенели тихо, подобно колокольчикам на Рождество, крюки. Раздался шлепок, видимо, приводящий жертву в сознание, и агонизирующий хрип колыхнул их, провоцируя тихий перезвон, что мешался с неритмичным падением кровавых капель: Лектер написал для него симфонию чужой смерти. Он встречал Ганнибала, прислонившись спиной к стене, так, чтоб не смотреть в дверной проём. Но Грэму хотелось заглянуть до жжения в затылке. Ганнибал был не в меру спокоен и даже в каком-то смысле весел, хотя где-то в глубине души точно был раздосадован невозможностью взять себе трофей: этот исхудалый поросёнок уже не годен для приготовления. Они уходили под добавившийся мелодии звук чужого плача, едва слышно доносившийся из амбара. Ни один клавесин, скрипка или фортепиано, что там ещё называют инструментами для игр на человеческих душах, не сравнится своим скудным звучанием с тем подарком, что обречён остаться не увиденным. Тёмное удовлетворение от мысли о презенте Грэм не отвергает: теперь уже нет смысла пятиться, он пойман с поличным, препарирован и зашит заново, став в не изменившейся оболочке иным существом. Перед тем, как войти в дом, Лектер долго смотрел на лес вокруг себя, будто искал что-то меж деревьев. Уилл вопросительно изогнул густые брови: — Мы ждём кого-то? — Нет, — выдыхает Ганнибал, задержав взор на темноте перед собой. Грэм взглянул туда, но ничего не увидел, — запоминаю лес. — Ты отвратительный лжец, Ганнибал. Но больше он вопросов не задаёт, потому что знает, что скоро ему ответят на них, не озвученные, сами, и заходит в дом. Уинстон внимательно глядит на них из темноты дверного проёма. Ганнибал вновь садится за стол, и Уилл подмечает про себя, что теперь его незваный гость сел со стороны другого окна. Обычно он не менял позиции за столом. Лектер же, меж тем, совершенно спокоен: он окидывает взглядом его дом, до болезненного пустой, глаза ползут к плечам хозяина пристанища, после вниз, цепляются за руку без кольца, и светлые брови неумолимо ползут вверх: — Давно Молли подала на развод? — Это я на него подал, на следующее утро после того, как Джек явился на порог моего дома. Она не хотела, но понимала, что ты опасен для них… И я, с твоей лёгкой руки, тоже. Мы планировали совершить переправку, чтоб выманить Долархайда… А ты нас опередил. — Устал ждать. Несколько утомляет слушать изо дня в день, как Алана угрожает отобрать унитаз… — Ганнибал хихикает, поняв, что теперь это всё не имеет значения, и ловит взгляд Уилла, — Кошмары мучают? — Я не знаю… — тянет он потерянно, и тут же глядит на свои руки, — Мне часто снится дом над обрывом. Обычно он затянут туманом и постоянно в вечерней тьме. За обрывом плещется Атлантический океан… Я чувствую там смерть. — он с силой трёт усталые глаза, — Иногда дом залит солнцем, и я слышу, как гавкают мои собаки. Не пойму, почему такие диаметрально противоположные ассоциации. — Солнце над кладбищем не погасает. — заключает Ганнибал тоном настолько простым, будто Уилл задал совершенно дурацкий вопрос, спрятав напряжение: уж кто-кто, а он о доме над обрывом знает всё, — Мне тоже снился сон. — Надо же, — выдыхает Грэм безучастно, — былые «подвиги»? — Нож в руках, фамильный дом и олень: он повёл мен… — Не ходи за оленем. Никогда. У Уилла в глазах мимолётный испуг, тут же мешающийся с оттенками раздражения: он мажется по лазури радужки глубоким синим, вспыхивает в поймавшем свет луны кольце цвета цианом. Ганнибалу кажется, что он увидел, как у того пошевелились волосы на голове. — Он привёл меня к могиле… — мужчина шумно выдыхает, наблюдая теперь за тем, как дёргается кадык Уилла, — К их могилам. И ты сидел возле них. Я позвал тебя, хотел понять по твоему лицу, захочу ли убить тебя… — он осёкся, и Грэм закусил щёку, увидев, как понуро опускаются уголки чужих губ, — Но ты повернулся и сказал, что они обе меня прощают, и тогда я опустил нож. Их руки находят друг друга раньше, чем они встречаются глазами. В тепле пальцев Ганнибала ледяная пятерня Уилла сразу кажется какой-то неправильной, неказистой, призраком настоящего человеческого, но Лектер любовно накрывает его руку своей, словно пытается отдать то, что ещё теплилось у него под кожей. Уилл подносит его горячую ладонь к своему лицу, по-собачьи утыкается носом в костяшки чужих пальцев, а Лектер разворачивает кисть и позволяет тому уронить на неё щёку. Он льнёт к этому теплу, что продрогший у дороги пёс. Ганнибал медленно, внимательно глядя на то, как вздрагивают чужие веки, ведёт пальцы дальше: проходится самыми подушечками к затылку, и Уилл, расценив жест как приглашение, подаётся вперёд, чтоб упасть лбом в подставленное плечо. Чужая ключица больно упирается ему в бровь, так что Грэм, поёрзав на стуле, кладёт голову набок, утыкаясь носом в пульсирующую жилу на шее. И выдыхает, впервые за столько времени чувствуя себя в безопасности. Ганнибал хватается за него, как за самое последнее, что у него вообще есть родного и ценного: такую отчаянную цепкость в его пальцах Уилл ощущал как раз перед тем, как нож прошьёт его живот. Лектер прижимает Грэма к себе, пытаясь насытиться чужим теплом, звуком дыхания, пока ещё есть немного времени. Уилл впервые слышит, как чужое сердце бьётся быстрее. — Я надеялся, ты спросишь, как я это провернул. — Нет нужды. Я будто убегал вместе с тобой… — его дыхание, жгучее, щекочет шею, — Почему ты ещё здесь? — У меня день рождения. — У меня нет подарков. — Ты здесь. Уилл хмыкает: — И всё? Ради этого ты пришёл, зная, что ты умрёшь, а меня упекут в твою камеру? — Не упекут. Свалишь всё на меня. Ты достаточно хорош в роли жертвы, все поверят, что ты делал это под моим руково… — Хватит, Ганнибал. Я сыт тобой по горло. — И тем не менее, — он поглаживает чужую голову, чуть задевая пальцами чувствительное ухо, — ты всё ещё не отпрянул. — Пожалуй, мне куда больше нравилось с тобой молчать… — грузно опираясь на чужое плечо, он немного приподнимается, чтоб заглянуть в обманчиво-спокойное лицо, — Куда ты подевал Долархайда? — После эффектного обстрела тюрьмы он довольно быстро исчез, переманив на себя внимание полиции. А сейчас наблюдает за домом, примерно… — Ганнибал чуть приподнимается, чтоб взглянуть в окно позади себя, — Оттуда. Уилл дёргается прочь, рвано выдохнув, но Лектер удерживает его на месте, успокаивающе шикнув. — Всё в порядке, — он улыбается как-то совсем по-живому, нежно проводя пальцами по чужой ладони, — он не посмеет. Ему здесь не нравится. — Ты пересел к окну, за которым ошивается Долархайд, до или после того, как понял, где он? — Ты знаешь ответ. Уилл выглянул из-за плеча, что теперь казалось ему укрытием, устремив взгляд в окно за спиной Ганнибала, чтоб увидеть хищный оскал ещё растущего месяца. Грэм нахмурился: — Запоминал лес, значит. Но луна сегодня не полная… Ему принципиально важно полнолуние, почему он согласился спасти тебя раньше срока? — Я попросил. Чтоб успеть проститься. Уилл замер, а Ганнибал продолжил: — Вернись к Молли. И собакам. Грэм улыбнулся как-то совсем хищно: — Давно ударился в философию жертвенных овец? — С тех пор, как встретился с одной. Хотя ягнёнок забыл спрятать волчий оскал под белоснежной шкурой. Блеклая тень ухмылки ложится на стремительно темнеющее лицо Грэма. Верхняя губа дёргается в подобии оскала, будто Уилл хочет продемонстрировать, что у него клыков отродясь не было, но он замирает, поняв, видно, что порежет язык, пока будет пытаться доказать неправду. В безобразно-звериных глазах Ганнибала читается нечто выжидающее, словно он не посмеет нарушить тишину, пока это не сделает Грэм, ведь он не хочет траурных вздохов и красивых прощаний, всё, что необходимо ему: слушать звук чужого голоса. Он изголодался по нему, как изголодался по крови и жестокости, и ему не жаль оказаться застреленным, когда приедет Кроуфорд, ведь не бывает зависимого, что не платил бы за свою эйфорию — в каплях, капсулах, порошках, засушенных листьях или этих обманчиво-чистых глазах. Голос Уилла отзывается на немую мольбу, сыпется на чужие колени, надломленный, чёрствой крошкой: — Когда ты… Показал мне, где тебя искать, — он тихо хмыкает: отчего-то сказать, что Ганнибала посадили, кажется ему в корне неверной формулировкой: Лектера не удержит ни одна клетка, если он устанет в ней сидеть, — я долго смотрел на фотографии «Весны» Боттичелли. Я хотел её понять. — Понял? — Ни капли, — Уилл тихо смеётся, пока пальцы его совсем по-детски требовательно впиваются в чужое плечо, будто если ухватить достаточно крепко, неминуемое можно отсрочить, — я глядел на неё и видел набор фигур. Видимо, во Флоренции, пока мой взгляд был прикован к полотну, смотрел я вовсе не на него. Ганнибал улыбается, физически ощутив на коже переплёт нитей холста. У Уилла пересыхает в горле, когда он понимает, что запоминает лицо напротив до настолько мельчайших подробностей, насколько вообще способен его разум, воспалённый от осыпающейся по грудной клетке кристаллами льда тревоги. Он поднимается, не выдержав боли, с которой чужое тепло обволакивало его удушливыми объятиями, и подходит к шкафу. Ганнибал следит за ним взглядом и решает, что Грэм решил использовать тактику: «Так не достанься же ты никому!», и, вообще-то, не был особо против. — Я не разряжал то ружьё, можешь смело открывать шкаф. Уилл открыл. Запустил руку в него, внимательно глядя на Ганнибала, чтоб проверить, не успеет ли тот рвануть с места и воткнуть ему в глотку вилку с тарелки. Лектер сидел мечтательно-жуткой статуей. Грэм хихикнул, достав бутылку виски. — Не сегодня. «Сегодня, — синхронно думают оба, — но не из этого дула». Лектер позволяет себе горестную ухмылку: — Я сломал тебя? — Собрал… — он будто хочет сказать что-то другое, но тут же машет головой, нервно дёрнув уголками губ, и ставит бутылку на стол, — Ты пришёл посмотреть на фарфор для дорогих гостей из коллекции Джека, но чашка, которую тебе предложили, рассыпалась в руках, как только в неё налили чая. — он не церемонится: открывает бутылку и делает глоток прямо из неё, даже не жмурясь, и предлагает Ганнибалу. Тот, вопреки ожиданиям, от варварского способа распития не отказывается, — Хоббс делал герметик из костей девушек, и у тебя под рукой никогда не было ничего другого, чтоб собрать осколки обратно. Ганнибал не видел слов, которые мог бы предложить, не превратив всё в дешёвую драматическую комедию, так что глядел в горлышко бутылки и молчал. Уилл, словно заскучав, а на деле не зная, куда деть себя в этом тягучем и бестолковом ожидании, сдвинул тарелку с остывшим и ставшим совсем мерзким мясом в глубину стола, тихо хмыкнув: — Кажется, в этом куске тряпки ты болезни и калории сможешь языком пересчитать. — Даже если там и было что-то, что не убила термическая обработка, Джек вылечит меня. «Тремя выстрелами в грудь и контрольным попаданием в голову. Прекрасная панацея. Предварительно он насладится видом моей боли, проверив кости на прочность каждым углом этого дома, — думает Ганнибал почти скучающе, представляя, как улыбается, когда Джек наклоняется к нему, надеясь увидеть хоть каплю страха смерти в глазах, пока дуло будет тяготить ослабшую и неравномерно опадающую от переломов грудь на выдохе, — жаль, что Кроуфорд сильно огорчится, когда моя смерть не принесёт ему успокоения». В резко поднятом на него взгляде Уилла боли было так много, будто он всё это время читал его мысли: — Я не хочу твоей смерти, — глухо, будто упавший на пол мешок с трупом, его голос врезался прямиком в чужой мозг, — в том доме над обрывом… Там не моя смерть. Там крылья и… Океан. — Дом над обрывом будет ждать меня завтра в полночь, если я успею уйти от Кроуфорда. Уилл смеётся с таким сломом в голосе, что Лектер стискивает зубы: — Если б я выгнал тебя из дому, ты бы умер на моём пороге, — глаза Грэма смазанно скользят по его лицу, и Ганнибал даже морщит нос от чувства, словно его трогает слепой, — но не ушёл к обрыву. — Сиамские близнецы редко выживают после разделения. Ни один, ни второй. — А ты эгоистичен, Ганнибал. Поэтому ты не разряжал ружьё… Ганнибал мотает головой: — Но ты не сделаешь этого с собой. Ты бы смог пережить мою смерть. Уилл сделал вид, что последнюю его фразу он не услышал, и его голос, мягкий, режет по сердцу так, как если б он начал кричать: — Я застрелюсь не сразу, — протягивает с блеклой тенью ухмылки, глядя во всепоглощающее никуда, — а только тогда, когда ты станешь моей галлюцинацией. — Разве ты не хотел убить меня, чтоб освободиться? — Твоё собственничество едва ли может сдержать какая-то там смерть. Их руки снова находят друг друга. Потом Ганнибал поднимается и позволяет Уиллу обречённо уткнуться куда-то себе в живот, словно он пытается в этих неловких объятиях спрятаться от хищно скалящейся в окна ночи. Лектер позволяет себе мягко пробежать пальцами по чужому затылку, как это делают, прежде чем понять, что ты прощаешься с человеком навсегда: — Вариант совместной смерти уже рассматривался? — И довольно долго. — Уилл кладёт голову набок, чтоб его было лучше слышно, — Но я не могу бросить Уинстона. Его в этом мире удерживает собака. Это почти оскорбительно, почти смешно, почти до воющего рыдания страшно. Но Уилл спокоен, очарователен своей обманчивой пустотой и смотрит на него снизу-вверх так, как глядят на умирающего питомца: с любовью и отчаянием от привкуса неизбежности во рту. Ганнибал сглатывает, словно ощутив тот вкус, от которого морщится нос: чужой страх за него горчит, подобно адреналину в полежавшем на солнце мясе. Дрянь. Уилл утыкается подбородком в его бедро, смотрит на Ганнибала долго, словно пытаясь вспомнить, кто стоит перед ним, изучает черноту чужого взгляда, а после бросает, просто и тихо, словно убедившись в чём-то: — Ладно. — он поднимается, но Ганнибал рук не отнимает, — Уинстона мы берём с собой, это не обсуждается. — Ты зачеркнёшь свою жизнь. Уилл, засмеявшись, выпутывается из объятий и глядит на него, как на последнего идиота: — Разница между зачёркиванием и закрашиванием другим цветом кажется мне довольно весомой. Теперь идём. — Погоди, — он остаётся стоять на месте, пригвождая Грэма к полу видом устало-собачьих глаз, — один небольшой подарок. Позволишь? Уилл не сопротивляется, лишь выдыхает с усталой полуулыбкой: — У тебя не существует чувства насыщения… Мало тебе лодки? И резко подаётся вперёд, целуя Ганнибала властно, грубовато и скользко, ведь играть в невинную овечку ему наконец надоело. А Лектер подчиняется. Ведь скалить зубы и хищно изгибать шею, загоняя жертву в угол, ему не нужно. Когда его тянут к себе, вынуждая наклониться, так требовательно и трогательно, он ухмыляется в поцелуй, пока его пальцы проползают в тугие тёмные кудри на затылке, настолько восхитительно-правильно, словно паззл, в котором была не одна тысяча деталей, наконец собрался в единую картинку. Ганнибал становится требовательнее, забирая бразды правления, и оттягивает зубами чужую губу, упиваясь удивлённым выдохом, а когда сжимает челюсти, то ещё и ухмыляется на редкость бессовестно в ответ на раздражённый тычок в плечо. Грэм, отстранившись, выглядит, как взъерошенный воробей, снова дивя тандемом ангельской внешности и личности, что устроила в своём амбаре инсталляцию для фильма ужасов: — Ты укусил меня. — Это причастие, Уилл. Вкушение своего Бога. — шепчет он тихо и вновь подаётся вперёд, тут уже ощутив, как чужие зубы, в отместку, раскраивают его губу. Лектер отстраняется, чувствуя с хищническим удовольствием, как привкусы их крови смешиваются на языке. — А это, — буйство штормового моря накрывает Ганнибала идущей волной, — кровная клятва. Она нас равняет. Кажется, Дворец Памяти ещё можно спасти. Моторка была довольно резвой: всё ж, где-то там, в другой жизни, Уилл действительно мог тихо жить и успешно чинить громкие лодки. Они безразлично смотрели на фары подъехавших к дому Грэма машин. Раздались первые выстрелы: Долархайд, поняв, что его облапошили, решил выпустить злобу на полицейских, прежде чем броситься выслеживать их. Дурак, не понимающий, что выиграл им время. Ганнибал стоит за спиной Уилла тенью, и их плечи оказываются единственными источниками тепла на этом беспощадном ветру, если не считать бока вздрагивающего от каждого пистолетного хлопка Уинстона, что свернулся у ног Грэма. На какое-то время шум прекратился, и Грэм допустил мысль, что за ними некому бросаться в погоню. Он хмыкает, тихо и горестно: всё-таки, он боится умереть здесь, в этой лодке посреди озера, но ему впервые за столько лет кажется, что он сделал верный выбор. Абсурдные противоречия, в неправильной кривизне сумевшие создать картину, идеальную в своей геометрии. Раздался ещё один выстрел, на этот раз отчаянный, словно кто-то истратил последний патрон в нелепой попытке остановить идущую к нему смерть с бурыми перепончатыми крыльями за спиной. Уилл вздрогнул, на секунду решив, что пуля сейчас расцветает разрывами сосудов у него в груди. Лектер прислонился виском к чужому уху, словно напомнив, что любую пулю он осознанно поймает вместе с ним, будто сросся с ним, обратился в его руки, ноги и мозг, оставив за Уиллом право дать лишь одному сердцу безвольно болтаться в груди. Это успокоило, и даже те откровенно нерадостные слова, которые он проговорил бархатисто и тихо, успокаивали: — Они застрелят нас с берега. — Я знаю, Ганнибал. — Мы не сможем жить вместе. — Беделия тоже так сказала… Однажды я убью тебя. — Или я приготовлю тебя на ужин. Уиллу смешно, гомерически смешно, но он лишь минималистично дёргает уголком губ: — Это всё не важно. Если там остались те, кто может стрелять, не прикрывайся Уинстоном, как щитом. — До таких подлостей я пока не опустился. — Тюрьмы разное делают с людьми… — Грэм находит чужую руку и осторожно проводит пальцем по шраму на предплечье, будто боясь открыть рану вновь, — С днём рождения, к слову. — Спасибо.