Ничего серьёзного.

Бруно лихорадочно хватается за левое предплечье племянницы, ненароком прикасаясь к рукавам белой блузы, обшитой цветным орнаментом — наверняка вручную — когда всю семью Мадригаль запечатляют на одном кадре, неожиданно и резко, так, как было несвойственно именно ему, но точно не так, как им; ему привычна тихая и спокойная обстановка, приправленная щепоткой глухой мрачности и замкнутости, которую он присвоил и себе — но уж точно не яркая и абстрактная, словно так и норовясь вызывающе мелькнуть пред глазами, пока в уши вопят и хохочат драгоценные родственники, которых он любил до потери пульса, как бы безумно это не звучало. Он приподнимает уголки тонких губ, любовно улыбаясь, слезливые глаза смотрят в объектив камеры, а тощее тело прижимается к мягкому, по-чудесно тёплому, телу Мирабель, обжигая холодными и широкими руками ласковую кожу, как та, в свою очередь, гордо стоит полуоборотом, так, как стоят настоящие герои, минувшие извилистые преграды и ловушки, лишь секундно поглядывая то на самого дядю, то на фотоаппарат, сложив плавные изгибы загорелых рук у груди. Девушка кивает в сторону оторопевшего мужчины, вскинув размашистые брови, будто бы нескромно заявляя: «Ты снова в семье», из-за чего Бруно неимоверно рад, замечая, как невидимые слёзы предательски скатываются с щеки, а тело обессиленно, вонзаясь в румяное круглое плечо. Игривая Касита шалит, забавляясь с крепкими половицами, волны которых с каждым разом взмывались, через некоторое время снова сходя на нет, таким образом возвышая ввысь и группу Мадригаль — в конце концов, каждый член семьи чуть ли не падает, чудом цепляясь за рядом стоявшего, припадая тому на плечо или спину, стискивая родные руки в своих. Бруно чувствует, как Камило, перед этим неподалёку стоявший, грузно толкается тому в плечо, на что мужчина озабоченно оглядывается, обращая всё своё внимание на оседающего юношу, сжимая обветренные губы в одну тонкую линию и хмурясь. Зла ясновидец не держал — вовсе нет — тот больше прибывал в смятении, щекочущем под рёбрами, чем в какой-либо ярости. Жилистые руки всё сильнее и сильнее ухватываются за чужой силуэт, верно это был не девичий, такой красивый и милый, а последний шанс, щедро отданный высшим и светлым, слепящим в широко открытые очи, покамест Мирабель смеётся и смотрит, подобно Богу, из-за чего Бруно чувствует, как по широкой спине бежит копна мурашек, огибая позвоночник и рёбра, разливаясь по всему телу и впиваясь в слабую плоть. На усталом лице играет перфоманс неловкой улыбки и смолистых кудрей, падающих на нависшие веки, к которым позже присоединяется и желание бросить горсть соли за плечо, желательно побольше, чем обычно — ведь сегодня не обычный день, ведь сегодня праздник. Щелчок.                                           *** Мокрые руки касаются грязной посуды, на глубине которой всё ещё оставались крошки от еды, в некоторых моментах попадались даже остатки, безжалостно оставленные после сытного обеда. Бруно всё ещё сидит за столом, вскользь обхватывая руки до побеления костяшек и кожи, грубо покрывающиеся мелкими складками, смотря большими блестящими глазёнками в стол, иногда моргая, схлопывая короткие и тёмные ресницы, как бы невзначай касающиеся кожи впалых, таких тёмно-фиолетовых, как спелая слива, кругов под глазами. — В последнее время ты ведёшь себя по-особенному беспокойно. Всё в порядке?, — на круглое личико спадает несколько непослушных тёмных кудрей, похожих на пушистое облако, плавно плывущее по светлому небосводу, пока сама Мирабель улыбается так, что пестреют ямочки на розовых щеках, до этого момента не попадавшиеся Бруно на глаза. Контур тусклых губ вздрагивает, горло горько сушит. Ясновидец молчит, будто бы безучастно, перебирая длинными пальцами, на которых отчётливо виднелись острые фаланги пальцев (раз, два, три), ритмично постукивая по деревянному столу, всё не в силах поднять томный взгляд, но всё же отвечает, обыденно осекаясь на полуслове: — Ничего серьёзного, всего лишь призадумался. Возможно, у тебя уже были такие моменты, как и у других людей, моменты, когда впадаешь в прострацию, забывая абсолютно всё обо всём, просто смотря в одну точку, обдумывая личностные проблемы, шедшие за тобой от самого начала, и, возможно, до самого конца — в будущее. Это так интересно и интригующе, но так страшно, — мужчина хмыкает, ощущая на себе вопросительный взгляд карих глаз, в которых, должно быть, можно утонуть, но всё так же продолжает, якобы позабыв о прошлых сказанных им же слов, перебрасываясь с прошлой темы на другую, –я бы хотел помочь тебе с уборкой посуды, однако, никак не мог спросить, а это так грубо с моей стороны, — ещё одна отличительная черта обожаемого дяди. — Ох, — выразительные глазки распахиваются, тогда как свободная рука тянется к раскрытым сладким устам, скрывая искреннее изумление и некое чувство сконфуженности, такое приторное и тягучее, словно сахар, на какое хотелось лишь любоваться, не отрывая глаз, — да! Да, дядюшка Бруно, конечно ты можешь, я буду только рада! Бруно, тем временем, аккуратно встаёт со стула, теперь принадлежащего только ему, с того времени, как он вернулся в родную виллу, на ходу убирая круглую расписную тарелочку, на которой каллиграфическим почерком было выгравировано его же имя, с сочетанием сочных бутонов разных цветов и размеров, оплетённые ветвями и лианами, напоминая узорчатую блузку Миры. По спинке стула торопливо разбегаются серые крысы, едва успевшие слезть с мужской спины, цепляясь коготками за поверхность пончо болотного цвета, отчего тот краем глаза поглядывает на, разбежавшихся в разные направления, животных. Мирабель же, не обращая на живность никакого внимания, всё так же продолжает убираться, гремя посудой, в тайне уловив скребёж маленьких крысиных лапок о пол. Задевать чужую кожу, по некой случайности, пока убираешь кухонный широкий стол, было как минимум непривычно. Руки Мирабель были мокрыми от воды из железного таза, в котором уже покоилось несколько тарелочек, что уже успела прибрать милая племянница, и тёплыми от летнего, до такой степени яркого солнца, чуть ли не обжигая хрупкие ладоши, за счёт чего хотелось дотронуться до них снова и снова, проводя большим пальцем по оливковой кожице, обводя линялые костяшки рук. У Бруно, тем временем, ладони были грубыми и холодными, полностью отличавшиеся от бархатных рук малышки Мирабель, какие существовали без должного ухода, а также в долгом нахождении в сырых стенах виллы, без труда проводя тупыми кончиками пальцев по морщинистой фактуре шпаклёвки, какую они же и накладывали, благодаря чему руки его теперь раскаленные и нерадивые. Касаться было просто непривычно. И неудобно, в особенности, когда ощущаешь, как шею покрывают кроткие мурашки, а скулы горячий пунцовый румянец. Пятерня берётся за края посуды, придерживая паучьими пальцами за узорчатые края, чуть поднимая вверх — главное не уронить, иначе не избежать опечаленного женского лица, какое Бруно даже и представлять боялся, слишком уж сильно скреблись кошки на душе, с каждым разом царапая всё глубже и глубже. Серое лицо прячется за длинными, вечно путающимися, чёрными волосами, на которых начинает проявляться холодная седина — он до сих пор выглядит как безумный изгой общества, с такими же безумными идеями и проклятиями, что скрывается по тёмным углам, приложив острые колени к лицу и держась за тяжёлую черепушку; впрочем, даже этого «глупый Бруно» не отрицает, послушно кивая и горбясь, почёсывая щетину на тощих щеках. Мирабель тянется к дядюшкиному лицу, быстро смахивая тревожившие завитки, покоявшиеся на маленьком лбу и висках, убирая объёмные пряди за уши, аккуратно проводя мягкими подушечками пальцев по мочке уха и поджимая горячей ладонью у висков; по телу бьёт сладкая дрожь, пока жалкие глаза слезятся и с губ вырывается резкий выдох, опаляя руку девушки горячим дыханием, после чего та отстраняется, а тарелки гулко падают наземь, прямо на пол, покрываясь глубокими и угловатыми трещинами, неизбежно ломаясь. — Прости!, — Бруно тянется к собственному вытянутому лику. Плачевные извинения потоком лились из тонких уст, в то время как руки — к разбитой посуде. Лоб покрылся испариной, на складках которой постепенно появлялись капельки холодного пота, стекающего по вискам и широкому носу, — ну что за ужас! Боже, Мирабель, прости, прошу! Мужчина падает за посудой, склонив побледневшее лицо, и спешно подбирает толстые осколки, распавшиеся по всей кухне, чувствуя, как зубастые края безжалостно впиваются в кожу, но не обращает внимания, трясшийся сотворить только хуже. Как ужасно, противно, неуклюже. Рука непроизвольно тянется к карманам штанин, дополна забившимися сахаром и солью — первое в правом, второе в левом. А сама Мирабель, взволнованная и ошеломлённая, склоняется, не в силах успокоить нервного дядюшку, лишь берётся за пышную голову и целует в холодный лоб, мазнув разгорячёнными пухлыми губами по тусклой коже, поглаживая грязные испутанные кудри. — Ничего серьёзного.