Судьба Кассандры

Кассандра

      Проклятое имя.       Сивилла с детства слышала о двух Кассандрах — о своей прапрабабке великой Кассандре Трелони от дедушки и о несчастной древнегреческой провидице Кассандре Александре Троянской от бабушки. Дед всегда гордился, что второе имя его внучки — Кассандра и что она унаследовала пророческий дар родственницы. Бабушка же недовольно поджимала губы, прижимала Сивиллу к себе и гладила по пушистым волосам, шепотом моля всех подряд о милости для внучки. Если дед считал дар Сивиллы благословением, то бабушка была уверена в том, что это проклятие.       Долгое время Сивилла была согласна с дедушкой и думала, что бабушка просто слишком сильно беспокоится.       Пока не сделала первое серьезное предсказание постороннему человеку.       Сивилла всего-лишь хотела помочь, предупредить, а ее обвинили в произошедшем. Обозвали ведьмой, послали на ее голову проклятия, ударили. Отец встал на ее защиту и прогнал разгневанных соседей, но Сивилла уже успела услышать и увидеть достаточно.       В тот день десятилетняя Сивилла Кассандра Трелони впервые увидела будущее без туманной дымки. Она видела то, что случится через несколько лет — как ее будут оскорблять и проклинать, как она будет страдать от собственных предсказаний, как ей будет мешать имя великой бабки.       Маленькая Сивилла устроила истерику, требуя у родителей, чтобы ей сменили имя. Она кричала, плакала, падала на пол и трясла родителей, умоляя сделать так, как она говорит. Родители не понимали ничего, они считали это детской блажью, бездумным порывом от страха. И только бабушка, выросшая в немагическом мире, молча встала, обняла Сивиллу и твердо пообещала исполнить просьбу девочки. Вопреки мнению родителей и дедушки.       Ведь она с самого начала чувствовала, что так и будет.       В Хогвартс через год ехала Сивилла Патриция Трелони, праправнучка великой провидицы Кассандры Трелони, сама являющаяся весьма посредственной и слабой предсказательницей.       Сивилла не могла полностью контролировать свои видения. Иногда они просто приходили, заполняя собой сознание. Они всегда приходили не вовремя, от них каждый раз становилось хуже.       Чем больше Сивилла пыталась доказать свою правоту, силу своего дара, тем больше неприятностей и гадостей на нее вываливалось. Словно проклятие Троянской Кассандры перешло на нее.       А после она увидела на площади одной деревушке девочку, с широкой улыбкой танцевавшей босиком по брусчатке, напевая глупую бессмысленную песенку. Прохожие почти не обращали на нее внимания, лишь снисходительно и жалостливо иногда смотрели, называя блаженной. Сумасшедшей.       Эту малютку никто не воспринимал всерьез, но несколько человек подошли к ней и всучили в руки пару яблок и свежую булочку. На нее, покрытую грязью, испачканную травяным соком, с израненными ногами, почти не смотрели, хотя — Сивилла это видела — девочка на самом деле была очень красива.       До неряшливой сумасшедшей никому не было дела.       Сивилла не могла сдерживать свои видения и боялась, что они навлекут на нее беду. В одном из видений она даже увидела ее — за ней гнались люди в темных плащах, от которых пробирало ледяным ужасом. Поэтому, чтобы уберечь себя, Сивилла решила стать в глазах окружающих ненормальной и неприметной.       Бабушка помогла подобрать очки с толстыми выпуклыми стеклами, делавшие Сивиллу похожей на стрекозу, но не влиявшие на зрение. На ночь Сивилла заплетала много тонких косичек, чтобы на утро создать на своей голове живописное воронье гнездо. Она старательно обвешивалась амулетами, зябко куталась в мантии, создавая впечатление немощной и беспомощной девушки, постоянно поминала свою знаменитую бабку и придумывала предсказания, в основном жуткие и мрачные, сулящие трагическую кончину.       Под личиной встрепанной нервной неряхи-стрекозы и лжепровидицы Патриции Трелони никто не видел весьма симпатичную прорицательницу Кассандру Трелони. Она старательно пучила темно-зеленые глаза, чтобы за толстыми стеклами очков никто не различил в них мудрость и предзнание, не вспомнил о колдовском зеленом цвете. Столь же старательно изображала дрожь в руках и нарочито неестественные судороги во время ложных предсказаний.       К моменту ее выпуска Сивиллу Трелони никто не воспринимал как хоть сколько-нибудь стоящую внимания предсказательницу. И никто даже не задумался о том, что такая глупая и неловкая девушка делает на факультете умников и изобретателей — Рэйвенкло.       А вернувшись домой, Сивилла с ужасом узнала о нападении на свою семью. Глаза застлал туман, через который пробилось видение ворвавшихся в дом темных плащей. Пустой разгромленный дом был уже полгода как неживым. Сивилла судорожно собрала в сумку сохранившиеся вещи, особенно старательно забирая бабушкины. Множество теплых шалей, бусы и подвески, платок на голову. И детский рисунок счастливой семьи, на котором корявым почерком было выведено ее имя. Сивилла Кассандра.       Ей нужно было бежать, прятаться. Забиться в какую-нибудь глушь, где ее не достанут. Но идти было некуда. На прикроватном столике в комнате родителей стоял хрустальный шар. Сивилла схватила его, вцепившись пальцами в ровную поверхность. — Ну же, дорогой… Давай… Покажи мне будущее… Мне нужно укрытые, безопасное место, — шептала она, вглядываясь в мутноватую глубину. Оттуда на нее сверкнули голубые глаза за очками-половинками, в отражении которых виднелись шпили высокого замка. Знакомого.       Хогвартс — самое безопасное место на островах. Именно там стрекоза-предсказательница, скрывающая за собой талантливую провидицу, могла найти укрытие.       Только вот директор Дамблдор не хотел принимать ее на должность профессора прорицаний. Она перестаралась со своим образом неумехи. Но показывать истинные способности было нельзя, слишком опасно. Возникли бы вопросы, ведь всем давно была известна «правда». И когда Дамблдор уже собирался выгнать ее, Сивилла запаниковала.       Ее по привычке скрючило, глаза выпучились, дар от напряжения высвободился. Переживания заставили голос исказиться, звучать чужеродно.       Промозглой осенью 1980 года только окончившая Хогвартс восемнадцатилетняя Сивилла Патриция Трелони произнесла «первое настоящее пророчество», предсказывающее падение Темного Лорда от рук рожденного на исходе седьмого месяца ребенка тех, кто трижды бросал вызов Темному Лорду, которого Темный Лорд отметит как равного себе. — …ни один не может жить спокойно, пока жив другой… тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца…       Неожиданно в помещение ворвался незнакомый мужчина, а за его спиной стоял хозяин таверны, в которой они с Дамблдором встретились. Сивилла поняла, что ее секрет сейчас раскроется, а за этим последует череда бед и несчастий на ее голову. Поэтому она приняла единственное разумное в данной ситуации решение. — А? — она похлопала широко распахнутыми глазами и растерянно посмотрела на окружающих. — А что только что произошло?.. — Вы произнесли предсказание. Вы не помните? — на нее внимательно смотрели трое мужчин. — Предсказание?.. Какое предсказание? Я что-то говорила? — Сивилла старательно изображала из себя тугодумную дурочку с амнезией.       Нет, она ничего не помнит. Такая вот особенность настоящих пророчеств — сам провидец их не помнит. Вот совсем. Но бывают они так редко и случайно… Да-да, это первое ее настоящее предсказание. И очень опасное, поэтому наивную беспомощную ее нужно защитить, укрыть в безопасном месте. Что-что, директор Дамблдор? Должность профессора прорицаний? Ну, конечно, согласна! Кто же еще сможет научить детишек видеть будущее, если не праправнучка самой великой Кассандры Трелони?       Так в одной из башен Хогвартса рядом с кабинетом прорицаний поселилась нелепая стрекоза Трелони. Она постоянно куталась в невероятное количества шалей, носила запредельное количество бус и подвесок, смотрела на всех жалобно-убеждающе, кривила губы, тряслась в подобии предсказательных судорог и предвещала окружающим несчастья и беды. Ее кабинет был темным и душным, заставленным всякой мебелью и хламом. Освещение было тусклым и красноватым, так как стоящие на столиках светильники она закрывала красными покрывалами. В кабинете постоянно пахло травами, которые хозяйка не переставала жечь. Некоторые коллеги язвительно спрашивали, не от этих ли травок у нее видения. Трелони испуганно-возмущенно вскидывалась, оправдывая свои травки-муравки. Мысленно же она хохотала. Это были успокаивающие сборы для сохранения и поддержания ее нервной системы. И чай у нее был успокаивающим. И обстановка в целом. А комнатка у нее была маленькой, но уютной, вся заваленная подушками и нелепо-милыми безделушками. На прикроватном столике стояло настольное зеркальце в три ладони размером, принадлежавшее еще знаменитой прабабке. Зеркало было волшебным, на удивление сообразительным для стекляшки и умело хранить тайны. — Хозяйка, ты выглядишь слишком хорошо и радостно для страшной затворницы башни, — любезно приветствовало зеркало. — Спутай получше волосы и чуть скоси очки на носу. Да, вот так. Добавь еще одну шаль и надень вон те бусики, такие нелепые и разноцветные. И выражение лица поглупее. Отлично. Теперь образ хорош. Удачного дня, хозяйка! Не забудьте предсказать студентам побольше неудач и черных полос в жизни. Можете даже одному преподавателю какую-нибудь гадость нагадать, чтобы не расслаблялись. И вид понесчастнее, будто заранее скорбите и страдаете за их несчастные судьбы!       Зеркальце было настоящим сокровищем и незаменимым собеседником, с которым Сивилла могла поделиться мыслями, страхами, надеждами или просто поболтать. И единственным почти живим существом, которое видело настоящий облик Сивиллы. — Хозяйка, не будь ты провидицей, вынужденной скрываться, ты бы давно уже была замужем за каким-нибудь успешным красавчиком! А может, еще не поздно?       Сивилла со смешком вспоминала, как на одном из ужинов за преподавательским столом «разоткровенничалась» и пожаловалась другим преподавательницам на свою несчастную судьбинушку — якобы вышла на замуж за прекрасного и умного человека, безмерно ее любящего, но не продлился счастливый брак долго. Не согласилась она менять фамилию, становиться Хайггльботтом, трагедия тогда бы их ждала. Муж такого не вытерпел и быстренько с ней развелся. И осталась она такая бедная-несчастная одна одинешенька. И слава великому Дамблдору, ее благодетелю, который нашел ее в несчастливый момент и пригласил талантливую ее преподавать в родной школе.       Разумеется, зеркало льстило, Сивилла не считала себя прекрасной Афродитой. Но чем больше она носила образ стрекозы, тем лучше видела собственную красоту. Красоту несовершенства и жизни, искренней улыбки и увлеченности любимым делом.       В своих комнатах Сивилла часто вызывала видения будущего, отслеживая происходящее, снаружи же дула губы, гордо вздергивала нос и притворялась. Иногда только мимоходом, словно в продолжение своей игры, делала настоящие предсказания, в которые никто не верил.       Вот же глупые люди — настоящим пророчествам не верили, а сценических ложных пугались и принимали близко к сердцу. Сивилла с кривой усмешкой вспоминала ту самую проклятую Кассандру, которой тоже никто не верил. — Ничего, дорогая, — шептала Сивилла, поглаживая ворох бабушкиных шалей на своих плечах и обращаясь к давно жившей тезке, — это все людская глупость и предрассудки, мы с тобой в этом не виноваты. Мы предупредили, а дальше их выбор.       Шли года, Сивилла сидела в своей башне, с высоты наблюдая за происходящим в школе. Дети постоянно устраивали что-то веселое, да и преподаватели от них не сильно отставали. Дни складывались в недели, недели в месяцы, а месяцы в года.       Всех жителей Хогвартса за прошедшее время Сивилла начала видеть в истинных обликах, читать словно открытые книги. Она видела постоянное беспокойство и задумчивость директора Дамблдора, суровый контроль МакГонагалл за собой и окружающими, добродушно-безразличное лукавства Флитвика, материнскую заботу и кудахтанье Спраут, витание в облаках и влюбленность в разных существ и тварей Кеттлберна, запутанность и вечные метания Снейпа, трудолюбие с попытками отвлечься от чего-то и скрытую скорбь Помфри…       А потом явился он.       Он часто появлялся в видениях Сивиллы. Радостный, расслабленный, злой, напряженный, довольный — но никогда он не был испуганным. Казалось, страх ему не знаком. Для живущей в вечном страхе Сивиллы он был олицетворением свободы — свободы от страха и собственной судьбы. Даже будучи окруженным чудовищами, он решительно сверкал глазами и рвался вперед, в бой. Его яркая безупречная улыбка, чистые голубые глаза и вьющиеся золотые локоны после снились Сивилле по ночам.       Она не думала, что это будет так скоро. Она вообще не думала, что когда-нибудь встретит прекрасного мужчину из своих видений. Но нет — вот он, сидит за одним столом с ней, через несколько человек от нее. Сверкает своей усмешкой, которая со стороны так похожа на горделивую улыбку, и с нескрываемым весельем смотрит на окружающих.       У него нарочито жеманные и самолюбивые жесты, слишком снисходительно-победные взгляды, чересчур фривольное поведение и невыносимо наглые фразы. Но Сивилла видит, что он не тот, за кого себя выдает. Слишком продуманный и яркий образ, чтобы быть настоящим. Если она стирала себя из окружающего мира, за счет нелепой яркости делая себя незаметной, то он каждую минуту подчеркивал свою исключительность, выпячивал вперед преувеличенные достоинства и лез на рожон.       Но Сивилла помнит то самое первое видение, в котором был он. Синяя мантия с нашивкой волшебной палочки в окружении тумана, серьезное выражение лица и четко произнесенное заклятие забвения.       Гилдерой Локхарт, хоть и притворялся самовлюбленным неумехой, раньше был профессиональным Стирателем Памяти и работал в Министерстве Магии. А после, судя по ее видениям, путешествовал по миру, уничтожая опасных тварей. Наверное, это было удобно — зачистил чудовище и тут же подчистил память случайным свидетелям из магглов. А еще это говорило о силе Локхарта и уровне его подготовки. Тот недотепа, которого он выставлял на обозрение, ни за что не справился бы со стаей оборотней или защищающей свое потомство мантикорой, не говоря уже о группе бешеных химер, заразившихся какой-то пакостной болезнью. А Локхарт справился.       Гилдерой Локхарт давал окружающим глупые советы, но Сивилла видела смешинки в его глазах и изменения в улыбке — он сдерживал смех. Мужчина прекрасно понимал, что и кому он говорит, знал, к каким последствиям приведут его советы. И веселился, наблюдая за происходящим. Он играл со всей школой, получая от этого огромное удовольствие.       Непонятно только было, что он в действительности забыл в Хогвартсе. Детей он учил замысловато, так, что они сами этого не понимали. Страсти к обучению кого-либо у него не наблюдалось. У Сивиллы было два варианта — либо он пострадал на последней вылазке и его отправили в отпуск повеселиться в Хогвартсе в безопасности, либо рядом бродят какие-то монстры, на которых Локхарт охотился. Таких, конечно, рядом был целый Запретный Лес, но Трелони сомневалась, что кентавры и фестралы — по части Локхарта.       После одного из уроков прорицаний Локхар забрался в ее башню и начал давать нелепые советы, как надо смотреть в будущее. Рядом были не спешившие уходить студенты, пришлось изображать оскорбленную невинность, в профессиональную сферу которой влез дилетант, хотя вместо этого хотелось рассмеяться. Не каркающим смехом стрекозы Трелони, а настоящим, звонким заливистым хохотом Сивиллы. Но приходилось сдерживаться и в привычном туманно-зловещем стиле пытаться отвадить мужчину от ее башни. Он в приступе бахвальства подхватил три хрустальных шара с ближайших столов и начал жонглировать ими. Сивилла бы испугалась за шары, если бы они были хорошими, но настолько мутные и практически бесполезные стекляшки еще нужно было поискать — в таких какое-либо будущее может увидеть только провидец с действительно сильным даром, для других же это пустая игрушка. — Упс, как неловко вышло, — всплеснул руками Локхарт, когда все три шара разбились, покрыв пол мелкими осколками. — Именно поэтому, ребята, с хрустальными шарами нужно быть осторожными. Надеюсь, вы запомнили этот урок от своего не понаслышке знакомого с прорицаниями профессора, — он подмигнул хихикающим студентам.       Сивилла завыла на одной ноте, сокрушаясь о разбитом инвентаре и причитая над мелкими осколками. Студенты поморщились от громкости и поспешили уйти. Крышка люка захлопнулась, отрезая двух преподавателей от окружающего мира.       Вой Сивиллы оборвался, она схватилась за горло, хрипя. Локхарт бархатно рассмеялся, заклинанием убирая остатки хрустальных шаров. — Восхищен Вами, Сивилла, — произнес он приятным баритоном, улыбаясь. Не самодовольно и горделиво, как уже привыкли жители Хогвартса, а искренне и мягче. Эта улыбка не была такой широкой и яркой, какую он демонстрировал всем окружающим, но выглядела естественнее и шла ему намного больше. — Ваш образ за прошедшее время стал еще достовернее, я бы даже проникся, если бы не видел Вас раньше.       Сивилла напряглась и даже испугалась. А что, если ее предположения были ошибочными? Если он пришел в Хогвартс за ней? — Не понимаю, о чем Вы говорите, молодой человек, — прокаркала Сивилла, нахмурившись. — Но вижу вокруг Вас темную ауру. Вас ждет неприятность, Вы совершите ошибку, за которую будете долго расплачиваться.       Улыбка Локхарта стала шире, но лжепредсказание его не напугало. — Я младше Вас всего на два года, Сивилла, не стоит так преувеличивать эту разницу в возрасте. И не стоит пытаться запугать меня предсказаниями. Даже если это правда, страха на меня это не нагонит.       Сивилла покрепче запахнула на груди ворох шалей и вжала голову в плечи, косясь на незваного гостя. Брезгливо поджала губы и чуть отвернулась, но не выпускала Локхарта из поля зрения. Мужчина на ее действия смотрел снисходительно-добродушно. — Сивилла, я помню Вас еще с Вашего третьего курса. И помню тот день, когда вы уронили свои жуткие очки и предсказали мне восемь сотен неприятностей на День Святого Валентина и голодное время, а после, как Вы и сказали, мне прислали восемьсот валентинок совиной почтой, из-за чего вся еда была в перьях и помете, завтрак пришлось прервать. Я тогда из-за выговора от преподавателей не успел на обед и голодал до самого ужина. Так что в стрекозу-профессоршу с башни, которая неумело вещает всем несчастья, я не поверю, пока эта стрекоза носит Ваше имя. — Тоже мне, умный и памятливый нашелся, — пробормотала Сивилла, куксясь. — Вот и сидел бы дальше в своем Министерстве, чего в мою башню полез? — Не сутультесь, Вам не идет, — он поправил край сползающей с ее плеча шали. — Увы, но, как Вы, очевидно, уже знаете, в последнем путешествии я получил одну не очень приятную травму, и начальство отправило меня в отпуск. Велели обезопасить территорию Хогвартса от опасных тварей и повеселиться. А тут еще и одна занимательная провидица поселилась… Весьма симпатичная, к тому же.       Он совершенно бесцеремонно снял с нее очки, прямо заглянув в темно-зеленые глаза. Сивилла от неожиданности даже перестала кривить лицо.       Вдали прозвенел колокол. — О, прошу прощения, мне пора спешить на урок. Надеюсь как-нибудь выпить с Вами Вашего замечательного ромашкового чаю, Сивилла.       Сверкнув обаятельной улыбкой, Локхарт скрылся.       А на следующее утро на рабочем столе Сивиллы стояли три хрустальных шара превосходного качества и удивительной прозрачности. В таких даже имеющие лишь слабые намеки на дар предсказания студенты могли бы увидеть недалекое будущее. Рядом с ними лежала записка «В замен разбитой бутафории» с забавным рисунком подмигивающего Локхарта в конце.       Сивилла не сдержала смешка. Хотела было выкинуть записку, как уже выполнившую свою работу, но передумала и отнесла ее в свою комнату, аккуратно заложив между страниц книги, которую читала перед сном.       Локхарт был странным. Он приходил на ее уроки, вел себя как клоун, пил ромашковый чай, бил хрустальные шары, постепенно заменив все дешевки на изумительной работы артефакты, приносил сладости, шутил и оставлял записки с забавными рисунками. На одном из зачарованных рисунков была изображена сама Сивилла в своих нелепых очках, это выглядело настолько нелепо, но добродушно смешно, что даже сердиться на последующее «непотребство» не было никаких сил — нарисованная Сивилла снимала очки и превращалась в настоящую красавицу, озорно подмигивающую и посылающую воздушные поцелуи. — Он ненормальный, — жаловалась своему любимому зеркалу Сивилла вечером, расчесывая густые волосы перед тем, как заплести их в множество косичек для утреннего «гнезда». — Ну какой мужчина будет уделять такое внимание сумасшедшей стрекозе с башни предсказаний? Заменять дешевые мутные стекляшки дорогими хрустальными шарами? Рисовать такие провокационные рисунки? — Тот, который хоть раз видел то, что вижу сейчас я, — с энтузиазмом ответило зеркало. — Хозяйка — настоящая красавица, когда снимает очки и развивает гнездо на своей голове. — Не могу не согласиться, — послышалось от двери.       Сивилла заполошно подскочила, замахиваясь на незваного гостя гребнем, которым только что распутывала колтуны. Гилдерой Локхарт стоял в дверном проеме и с улыбкой смотрел на нее. Заметив реакцию на свое появление, мужчина примирительно поднял руки. — Прошу прощения, что побеспокоил и так бесцеремонно нарушил Ваше личное пространство. Не знал, что Вы так рано ложитесь спать. — Первый час — рано только днем, а никак не ночью, — возразило зеркало, фыркая. — У хозяйки и от этого «рано» синяки под глазами будут, куда уж позже!       Локхарт цокнул языком, разводя руками. — Увы, у людей моей профессии все, что раньше трех утра — рано. — А все, что позже семи — поздно? — язвительно спросила выбитая из колеи внезапным происшествием Сивилла. — Поразительная догадливость, — улыбнулся мужчина. — Я зачем зашел-то, — опомнился он. — Сивилла, не хотите завтра прогуляться со мной по Хогсмиду с утра?       Сивилла возмущенно выдохнула. Набрала в легкие воздуха и досчитала до десяти. Еще раз медленно выдохнула и только тогда ответила, тщательно сдерживая весь поток слов, которыми хотелось ответить на такие «заманчивые» предложения. — Обойдетесь.       Зеркало так благодушно, как его хозяйка, настроено не было. Ему сдерживать себя было не нужно, поэтому оно вместо Сивиллы высказало возмущение. — Катись отсюда со своими предложениями! Приличные люди не врываются в женские покои! Тем более — поздно ночью! Завтра с утра хозяйка будет спать в своей постели и набираться сил. Здесь. Одна! А неприличный господин со своими неприличными предложениями может идти куда хочет сам. Подальше отсюда! — Как любезно, — Локхарт усмехнулся, но отступил. — Вынужден признать, что поторопился и поступил не слишком галантно. Доброй ночи, Сивилла.       Он кивнул и ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сивилла устало упала на пуфик, растерянно заглядывая в зеркало. И с ужасом поняла, что на ней одна лишь легкая сорочка с фривольными кружавчиками, которую она в качестве исключения позволяла себе носить, раз уж в ее спальне ее никто не может увидеть. — Паразит! — выругалась Сивилла ныряя под одеяло и выключая магический светильник. — С завтрашнего дня сплю в закрытой рубахе до пола из льняной ткани! И в ночном колпаке отвратительной расцветки! — Бери лучше шерстяную, с начесом — и тепло, и этот точно не полезет, — любезно посоветовало зеркало. — Хотя от такого экземпляра чего угодно ожидать можно… — пробормотало оно.       На следующий день проспавшую до обеда Сивиллу в кабинете ждал букетик ромашек и записка с извинениями, на которой был нарисован чешущий в затылке от неловкости и отводящий глаза в сторону Локхарт, на скулах которого краснел румянец. В углу рисунка игриво было нарисовано плечико в кружевном рукаве-фонарике и низкий вырез на спине, открывающий взгляду несколько прорисованных позвонков.       По возвращению Локхарта ждала дорожка из черного перца, ведущая к его кабинету, где на пороге линией выстроились сидящие черные коты, трансфигурированные из неудачных эссе студентов. В качестве компенсации за пропавшие работы, оценки на которых стояли неудовлетворительные, авторам этих эссе Сивилла поставила вполне приятные отметки. А за баррикадой из черных котов стояла вазочка с дымящей полынью, запахом которой пропиталось уже все помещение.       Ответом Сивилле стала записка «Люблю полынь, как Вы догадались?» с рисунком лукаво улыбающегося Локхарта, обнимающего охапку полыни, с маленьким черным котенком на голове.       Приближалось Рождество. По утрам Сивилла находила в своем кабинете расписные имбирные пряники и сахарные тросточки вместе с записками, рисунки на которых отсчитывали дни до Рождества. Чем ближе был праздник, тем более взволнованным и мечтательным выглядел Локхарт на рисунках. А в канун Рождества нарисованный Локхарт держал над головой веточку омелы и выразительно дул губы, напрашиваясь на поцелуй.       Сивилла закатила глаза. Этот обаятельный паразит был просто неподражаем. Она уверенна, даже реши кто с помощью Оборотного зелья принят облик Локхарта, его тут же раскусили бы — вести себя так же, как настоящий Локхарт, не смог бы никто.       Сидеть в своем гнезде в праздник не хотелось, поэтому она все-таки спустилась на праздничный ужин, немного покривлялась и предсказала нескольким студентам и Снейпу прилетевшие в затылки снежки и промокшие от снега ноги, да успокоилась. Праздник, в конце концов. А вот от мелкой пакости Локхарту не удержалась — напророчила красный нос и совершенно испорченную прическу. Мужчина на провокацию наигранно охнул, горделиво провел по идеально лежащим золотистым локонам и улыбнулся, подмигнув.       Сивилла поднималась в свою башню после праздника, когда ее догнал Локхарт. Он держал над ними веточку омелы и довольно улыбался. — К моей огромной удаче, старинная традиция в этой ситуации дозволяет мне поцеловать прекрасную даму, не спрашивая ее разрешения, — он демонстративно покачал омелой. А после запустил руку в густые спутанные волосы Сивиллы и поцеловал ее.       У Сивиллы перехватило дыхание. Поцелуй Локхарта был напористым, но мягким. От него закружилась голова. От мужчины пахло чарующим одеколоном, а пальцы как-то очень ловко поглаживали кожу головы, практически массировали. Сивилла протянула руку, чтобы узнать, насколько мягкие у него волосы. Шелковистые локоны текли между пальцев так приятно, что хотелось не останавливаться, не отрываться от столь приятного занятия.       Локхарт отстранился и блестящими глазами посмотрел на Сивиллу, стянув с нее очки. Все его лицо было красноватым, а на голове был бардак вместо прически. Сивилла хихикнула, смотря на это безобразие. — Мои предсказания сбываются, о, неверующий! — шутливо протянула она, припомнив предсказанный красный нос и испорченную прическу. — Пусть сбываются, — мотнул головой Локхарт. — Согласен даже на небесную кару на мою голову, только давай еще пару раз повторим.       После еще трех поцелуев Сивилле пришлось отталкивать разошедшегося Локхарта, чтобы ее все-таки пустили сегодня спать. В ее комнате и одну. — А я бы посмотрел еще раз на ту милую сорочку, — улыбнулся Гилдерой, поглаживая скрытую бесформенной мантией талию Сивиллы. — Увы, ее место заняло шерстяное бесформенное непотребство, — ехидно протянула Трелони, складывая руки на груди. — Воротник под горло, подол до пола, рукава по пальцы, больше напоминает хламиду МакКошки, только отвратительного блевотно-желтого цвета. — Фу, — Гилдерой скривился, высунув язык. — Гадость какая. Хотя ты, уверен, и в таком смотришься неплохо. — Мечтай! — Сивилла несильно хлопнула его по груди, отстраняясь.       Локхарт вздохнул и опустил руки, выпустив женщину из своих объятий. — Только это мне и остается. Иначе придется слушать лекцию о нормах поведения в приличном обществе от зеркала, — он улыбнулся, с теплом смотря на Сивиллу. — Иди спать, герой-любовник, — проворчала Сивилла, отворачиваясь. — Рождественское чудо закончилось, красавцам и чудовищам пора расползаться по своим норам и гнездам. — Как пожелает прекрасная дама, — Гилдерой склонился в шутливом поклоне и действительно ушел в свои комнаты.       Сивилла же всю ночь не могла уснуть, думая о произошедшем.       Записки с забавными рисунками от Локхарта продолжали появляться в ее кабинете каждое утро. Рисованный Локхарт постепенно все больше наглел — на последних рисунках он то хватал рисованную Трелони за талию, то зарывался в ее густое не-гнездо на голове, то целовал, а то и вовсе, потеряв последнюю совесть, хватал за ногу и с любопытством проводил пальцами по изящной лодыжке развалившейся в кресле краснеющей рисованной Трелони, отбросившей свои очки куда-то в сторону.       Настоящий Локхарт себе таких вольностей не позволял, но пятничным вечером упорно звал на прогулку в Хогсмид на выходных. И стоило Сивилле один единственный раз согласиться, как это тут же чуть не стало еженедельным мероприятием. Пришлось пригласить неугомонного к себе на посиделки, чтобы не привлекать внимание коллег, студентов и жителей Хогсмида. Один раз еще ничего не значит, но если стрекоза-оракул каждые выходные будет гулять с красавцем Локхартом…       Был конец учебного года, Сивилла собиралась ложиться спать, когда в ее комнату ворвался Локхарт, схватил ее в объятия и держал так, пока его сердцебиение не замедлилось. — Сивилла, тебе сумочка из кожи василиска не нужна? Или сапожки? Может, мантия?       Сивилла от таких вопросов опешила и помахала у мужчины перед глазами рукой, проверяя его адекватность. — Я в ваших подземельях тысячелетнего василиска отловил, — он провел носом по ее виску, крепче прижимая к себе. — Жаль, этого реликта пришлось прибить, очень уж шустрый и агрессивный был. Со мной мальчишки были со второго курса, сразу отвязаться от них не получилось, без Поттера я бы в логово василиска не пролез, там пароль на змеином. Детям память пришлось стирать и подменять, они теперь считают, что я шарлатан, который сдуру выстрелил в себя заклинанием забвения из сломанной палочки Уизли. Я ухожу рано утром с тушей василиска, они будут думать, что меня забрали в Мунго на лечение. Отпуск закончился, пора возвращаться к работе, — он отстранился и посмотрел ей в глаза. — Ты будешь мне писать? — А если нет — ты проникнешь по лазам василиска и похитишь меня из моей башни? — усмехнулась Сивилла, поглаживая Гилдероя по щеке. — Конечно, — с полной серьезностью кивнул Локхарт. — Будешь работать со мной в Министерстве, у тебя замечательно получится придумывать оправдания для магглов. Я буду стирать память и заменять на то, что придумаешь ты. Чудесная команда, ты так не думаешь?       Сивилла рассмеялась и покачала головой. — Может быть, когда-нибудь так и будет.       На следующее утро Гилдроя Локхарта в Хогвартсе уже не было.       Жизнь снова потекла размеренно и неспешно. Сивилла все так же предсказывала несчастья и беды, изображала незадачливую гадалку и наблюдала за происходящим в школе. Единственным, что изменилось по сравнению с позапрошлым годом, была переписка с Гилдероем и его уже столь привычные забавные рисунки. Теперь рисованный Локхарт сражался с монстрами, спасал прекрасных дам, но когда последние собирались отблагодарить своего героя поцелуем, отворачивался и влюбленным взглядом с сердечками смотрел на Сивиллу. Эти рисунки были даже красноречивее и забавнее его рассказов о новых приключениях. На одном из рисунков красавица-Сивилла из высокой башни смотрела вниз на Локхарта в сияющих доспехах и сбрасывала ему длинную косу, по которой герой отважно взбирался, чтобы добраться до нее и поцеловать девушку. — Хозяйка, Вам идут счастливая улыбка и румянец, — скромно заметило зеркало, в котором отражалась покрасневшая улыбающаяся Сивилла с аккуратно расчесанными волосами и без очков.       Погрузившись в общение с Гилдероем, Сивилла пропустила мимо приход в школу представителя от Министерства. В одно утро она просто осознала себя сидящей на своих чемоданах во внутреннем дворе Хогвартса. В этих чемоданах были все ее вещи, от зеркала, сорочек и рисунков Гилдероя до благовоний, прозрачных хрустальных шаров и цветастых подушечек.       Ее выгоняли из Хогвартса.       Сивилла на публику сыграла бедную и несчастную бездомную прорицательницу, а потом изобразила гордую покорность и со своими жалобно скрипящими чемоданами пошла по широкой дороге прочь от Хогвартса.       Поздно ночью она постучала в дверь дома в Кардиффе, которую ей открыл настороженный Локхарт с палочкой наперевес. Но стоило ему увидеть, кто именно стоит на пороге, как настороженность тут же сменилась радостью и гостеприимством. — Ты все-таки решила принять мое предложение и жить со мной? — шутливо спросил Гилдерой, ставя на стол две кружки с ромашковым чаем. — Да, — просто ответила Сивилла, стянув с носа давно уже надоевшие очки и собирая взлохмаченные волосы в более-менее аккуратный хвостик. — Надеюсь, ты не выгонишь меня в ночь на улицу, оставив без крова?       Гилдерой внимательно выслушал короткую историю увольнения из Хогвартса и положил свои руки поверх хрупких ладошек Сивиллы. — Помнится, в Хогвартсе я слышал, что твой прошлый брак развалился из-за нежелания брать фамилию мужа. А если я не буду настаивать на своей фамилии, ты выйдешь за меня? — он с улыбкой посмотрел на нее. — Готов даже прекратить охоту на чудовищ и вернуться к штатной работе Стирателя Памяти. — Нет уж, — тряхнула головой Сивилла, — будь добр, увези меня из Англии хотя бы на пару месяцев, я хочу посмотреть мир и всех этих чудовищ, которых ты, на мой взгляд, рисовал слишком милыми. Варенье вместо крови, серьезно? — Сивилла закатила глаза, показывая, что думает о его чувстве юмора. — Ну, не рисовать же мне было разлетевшиеся во все стороны органы, — усмехнулся Гилдерой, ласково смотря на нее. — Так что, ты согласна? — Ради твоей улыбки и рисунков я из Хогвартса ушла, хотя Дамблдор явно собирался меня оставить, — Сивилла открыто и искренне улыбнулась. — Ты думаешь, что теперь так просто сможешь от меня избавиться? — Ни за что и никогда, — он в порыве чувств поцеловал ее руки со счастливой улыбкой смотря на нее снизу вверх. — Я же в тебя с третьего курса влюблен. — Значит, придется влюбляться еще сильнее, потому что весь свой башенный бардак я взяла с собой, — Сивилла хлопнула по чемоданам. Рядом с Гилдероем ей больше не было страшно. Этот мужчина профессионально стирает и заменяет память, побеждает чудовищ и практически весь учебный год дурил головы всему Хогвартсу, он-то точно сможет укрыть ее от опасности. — Можешь даже свить в моей спальне гнездо, я не против. Только попроси, пожалуйста, свое зеркало относиться ко мне хоть немного снисходительнее. А то я не выдержу вечных нравоучений, особенно по ночам…       Сивилла хмыкнула и поцеловала Гилдероя, зарываясь пальцами в золотистые локоны. — Не волнуйся, оно у меня сообразительное. Прорицательнице, как никак, принадлежит. — Самой обаятельной во всем мире, — он зачарованно смотрел на нее. — Моя прекрасная Кассандра.       Сивилла нахмурилась. Она это имя еще до поступления в Хогвартс скрыла. И вспоминать о проклятом имени в такой счастливый момент не хотелось. Кассандра отвергла любовь Аполлона, за что и поплатилась своим несчастьем.       Заметив изменение настроения Трелони, Гилдерой потянул ее на себя, заставив посмотреть себе в глаза, и улыбнулся. — Мое второе имя, кстати, Аполлон.