Паргелий

Антон не плачет. Когда собака срастается с ним зубами и валит на землю, он не издаёт ни звука. Плечо становится перекрученной тряпкой, но он не кричит. Антону не страшно. Не больно. Его не пугает рык. Они лежат: он и Жук, грязные и живые. Антон не плачет, когда доктор накладывает на воспалённую руку шов. Ему говорят, что он храбрый. Он говорит: «А Жуков?» Жуков хромает на левую лапу, валяется под кабинетом, сложив морду на длинные лапы, и ждёт, когда Антона отпустят. Недобро глядит на мелькающих медсестёр. Но это, конечно, не так. У него просто тяжёлый взгляд. Жуков очень добрый. Антон говорит это, сжимая детской рукою тёмно-синюю брючину грубых штанов отца. «Он меня спас», — говорит Антон. «Не отдавайте его», — просит. «Пожалуйста», — добавляет. В ту ночь Жук долго скулит под дверью. Спать с Антоном ему не дают.

***

Антон очень особенный мальчик. Именно так говорит его мама, поглаживая плечо своей аккуратной ручкой, когда отдаёт его новому репетитору. У Антона в голове — множество полезных вещей. Он знает, как построить сицилианскую защиту. Знает, как её обойти. Знает, что такое укол и стойка. Знает общие правила этикета. Знает, как вести в вальсе. Знает, что бить надо под коленную чашечку. Знает античных классиков. Знает, что бога нет. Антон знает много всего. Единственное, что ему не даётся, — это музыка. Антон хочет петь в хоре. Стоять в отутюженных брюках, накрахмаленной белой рубашке и выглаженном жилете (обязательно с чёрной бабочкой вокруг шеи!) между такими же мальчиками в брюках, рубашках и бабочках. Не выделяться ростом, дорогими ботинками и глубоким голосом. Антон умеет петь и не умеет фальшивить. Антон не умеет дружить. Когда он появляется в школе впервые, его утягивают в драку, и больше Антона там никогда не видят. Антон маленький. Он ещё не понимает. Не знает, как будет лучше, и не может настоять на своём. Он решает, что, раз им не интересны шпаги и шахматы, не стоит и предлагать. И уходит. Поэтому в хоре он не поёт. Мама отводит его к учителю по вокалу. Там он учится двигаться по сцене так, чтобы не дрожал голос. Но петь одному ему не нравится. Вскоре учитель пения сменяется учителем фортепиано. Он приходит к ним домой, и они занимаются на первом этаже. Ради этого инструмент перетаскивают из холла сначала в зал, а потом в кабинет (чтобы никто не слышал этого позора). Антон старается. Правда старается. Но руки не слушаются его, не могут бежать вразнобой. Левая тормозит, а когда он смотрит только на неё, правая не может играть. После фортепиано его отдают на скрипку. Но и это не длится долго. Антон любит музыку. Как побеждённый завоеватель любит врага, который его одолел. Он ходит в театр, слушает оперы, упивается академическим сонмом гармоний и дрожит от симфоний Рахманинова. Его восхищает, как много можно сказать совершенно без слов. Музыка избавляет его от мыслей, и Антон остаётся наедине с собственным опустевшим сознанием, погружённый в себя и вывернутый наизнанку. К тому же, у Рахманинова есть одно неоспоримое преимущество перед школьным хором: он не поёт о боге.

***

В девятом классе у него на полке появляется «Государь» Макиавелли, в десятом — «Как говорил Заратустра». Антон спорит с родителями о морали и нравственности, противоречии священных писаний и лицемерии церковнослужителей. Спорит обстоятельно, долго, нудно, надрывая отцовское безразличие и глухоту к аргументам. Когда Антон идёт к репетитору по английскому, ему в глаза постоянно бросаются люди, которые стоят вдоль по лестнице, подобно тысячам копий Харона, с протянутой рукой, прося монету за спуск в это царство мёртвых. Среди них есть люди с картонками, на которых красивым каллиграфическим почерком выведены слова, вызывающие жалость в случайных прохожих. Есть люди в изношенной одежде, сидящие перед шапками и банками, которые не поднимают глаз. Есть пожилые женщины в глаженых рясах, которые сидят за разложенными столами с огромными деревянными ящиками для пожертвований. Антону жаль их. Антону хочется, чтобы женщинам не приходилось побираться, чтобы найти деньги на операцию для своих детей. Антону хочется, чтобы мужчинам не приходилось копаться в мусорных баках в поисках выброшенной еды, одежды и стеклотары. Антону хочется, чтобы монахини и сёстры милосердия убрались куда подальше и не сидели рядом с несчастными людьми, прося у других на храм. В храмах Антону становится тошно: от клубов ладана, гудящего эхо и тяжёлого шарканья ног. От лицемерия, отскакивающего от стен и наваливающегося на плечи. От школьного хора, выдернутого с другого конца города, с «Ave Maria» в репертуаре. Когда он слышит, как священник говорит сгорбленной бабушке с бледным лицом, что жизнь — это испытание, посланное свыше, ему хочется крикнуть «Нет!» и заткнуть ей уши. Антону невыносимо видеть вульгарное золото и ушлых продавцов свечей, как невыносимо слышать от батюшек, что нужно взрастить в своей душе смирение. Отбросить бы в сторону пошлую метафизику. О каких душах они говорят, вешая свои стеклянные будки на выходе из всех магазинов? Антону хотелось бы знать.

***

За год до экзаменов Антон знакомится с ней. Она просит у него конспекты по уже разобранным темам, они вместе учат формы глаголов и обсуждают планы на будущее. Ему нравится общаться с кем-то кроме друзей отца. Ей нравится он. Антон сдержанней своих сверстников. Он не выражается, много читает, любит винтажное кино и всегда придерживает двери. Разумеется, она зовёт его к себе и просит остаться. Разумеется, они не делают ничего незаконного (Антон проштудировал Уголовный кодекс ещё в прошлом году). Им по шестнадцать, она от него без ума, а Антон — пока что в своём. Антон не встречался прежде. Не держал девушек за руки. Не целовал их в прихожей на прощание в щёку, пока репетитор не видит. Антон никогда не терял голову. И Антон, конечно, не теряет её сейчас. Даже когда он расстёгивает пуговицы на её блузке, Антон остаётся спокоен: не дрожит, не волнуется, говорит что-то вроде «Всё будет в порядке, я обещаю». Он знает: ей сейчас страшнее. Нельзя её подводить. Антону нравится любить её так. Взвешенно, строго, честно. Обаятельно. Он не поступает опрометчиво, не хвастает ей, как трофеем. Он не способен на подлость. Антон знает, за что его любят. Просто он не совсем понимает, за что он любит её.

***

Антон просыпается за полтора часа до начала пар. Идёт в душ, чтобы смыть с себя следы вчерашнего дня. Распределяет усталость под глазами парой мягких движений. Иногда он изучает прорези мелких морщин, хмуря брови и массируя складки на лбу, и думает о том, как же странно растут его волосы, зарываясь в них пальцами и распределяя мусс. А затем забывает об этом, как о том, что ему снилось, в первые пять минут. У Антона большая чистая кухня, больше похожая на фото из каталога, чем на обжитое место. Здесь хранится пара десятков банок с импортным чаем, привезённым мамой из Франции. Здесь же стоят подаренные отцом бутылки с дорогим алкоголем, окружённые скопом бокалов, стаканов и рюмок. В холодильнике у Антона лежит не так уж и много. Два десятка яиц, молоко, тостовый хлеб, чеддер, цитрусы круглый год. И масло — только оливковое. Антон не любит готовить. Вернее сказать, Антон может позволить себе это не любить. Но Антон знает, что с завтрака начинается день. И поэтому, чтобы солнце взошло и могло закатиться снова, он готовит себе еду: два поджаренных яйца с трясущимся желтком; тосты, напичканные ветчиной, листьями салата и сыром; свежий грейпфрутовый сок. Над тарелкой он погружается в лёгкую полудрёму, из которой его выводят только новости по ТВ — настолько хамские и нелепые, что не спрятать зрачки под веками становится просто стыдно. И они прощаются — он и его квартира. Вплоть до глубокой ночи: Антон сбегает в ресторан на обед, затем — пускается в разговоры... Возвращается он, когда уже темно. Коробка прихожей озаряется жёлтым светом, верхняя полка принимает в объятья ключи, крючок выхватывает пальто у Антона из рук. В гостиной его ждёт белый диван (любимец всех клинингов Москвы), бутылка крепкого красного (прямиком из Грузии) и большая тарелка Гауды. Прежде чем уснуть, он садится на край кровати в пижамных штанах и долго разглядывает своё отражение во всех зеркальных поверхностях, забывая о времени, сне и какой-то цели. В эти моменты его сознание испаряется и остаётся одна оболочка: пустая и потерянная, в ожидании нового дня, который её наполнит.

***

Олег (который просит, чтобы его называли Олежей, из-за чего Антон постоянно испытывает неловкость, как будто они ближе, чем на самом деле) приветливо машет рукой, завидев его в проёме. Антон оглядывается по сторонам, не подавая виду, что его волнуют затихающие студенты, и особенным жестом зовёт Олежу к себе. — Ты принёс? — Да, у меня в сумке. — Отлично. Жду тебя вечером, — говорит Антон вполголоса рядом с подставленным ухом, и по затаившимся рядам проходит волна задыхающихся восторгов. Олежины одногруппники, конечно, не знают, что «вечер» Антона начинается после обеда, где-то в три часа. И что едут они не на квартиру, а на другой конец города. Туда, где муравейники плотно стоят рядами, заслоняя своими широкими спинами солнечный свет. Где рядом с аварийным жильём высятся недостройки. Где Дипломатору есть с кем и о чём говорить. Олежа залезает к нему в машину, кладя сумку на ноги, и сразу же лезет в телефон. — В общем, я создал канал. «Давайте поговорим». Здесь пока пусто, но я сделал шапку и накидал себе названий для роликов. Можешь посмотреть, — предлагает Олежа и тянет ему телефон с заметками на экране. Антон перебирает пальцами по рулю, повернув голову (они стоят на красном), вчитывается в разделённые абзацами строчки. «То, что мы предпочитаем не замечать». «О чём молчат окраины Москвы». «Как нас обманывают каждый день». — Давай первое, — говорит Антон. — Угу, — помечает Олежа и лезет в сумку, чтобы достать подшитый плащ Дипломатора. Плащ смотрит аккуратным прямоугольником, свёрнутым в трубку, и оказывается на сидении между ними. — Мы будем поздно, — наконец произносит Антон, двигаясь с места. — Если хочешь, можем перекусить.

***

Вместе с Олежей Антон учится формулировать предложения по-другому. Вместо «если» он говорит «когда». Вместо «хочешь» говорит «пойдём». С Олежей непросто. Непросто с его отказами, беспричинными извинениями и виной за собственное бытие. Олежа не говорит об этом — но это прекрасно видится в его ломаных жестах. Сжатых руках, дрожи в коленях, нелепых отговорках и интонациях. Олежа хочет верить, что он хороший актёр — и на сцене, и в жизни. Во втором Олежа не прав. Но Антон не отбирает у него право на ночной покой. Не отбирает сложенных рук, крепко сжатого рюкзака, зажёванных слов и всего несказанного. Антон знает всё. Даже про «О + А». «О + А» переливается на стене у 213-й чернотою перманентных чернил. Смотрит почти с издёвкой, удивлёнными ртами инициальных букв. Антон вздыхает, говорит с сочувствием: — И не жаль портить стены? Портили бы свои. У тебя не будет проблем? — У меня? Нет, я так не думаю. Не должно. Антон прикрывает веки: собирает усталость между густых бровей, делает вдох, напоминает себе, как нужно общаться с Олежей. — Я поговорю с Мариной Степановной. Думаю, она всё поймёт. — Спасибо, — сконфуженно бормочет Олежа и бросает последний взгляд на «О + А» у своей двери.

***

— Ты живёшь один? Антон неопределённо бормочет что-то в ответ, зарываясь поглубже в шкаф, чтобы спрятать пиджак, и оглядывается через плечо, проверить, как там Олежа. Олежа возится с книгами: пытается понять, с кем связался (надо было раньше, теперь-то куда уж деться?). Называет «Осень патриарха» и «Восстание масс» его Латинской Америкой. Говорит: «Это многое объясняет». Антон морщится вместо усмешки, стаскивая футболку. Пропускает свитер через голову, чувствуя, как Олежа растерянно отводит взгляд в сторону: в комнате с закрытыми жалюзи и приглушённым светом некуда деть глаза. — Я здесь не живу, — наконец произносит Антон, натягивая перчатки. — Здесь живут его вещи. — Значит, это что-то вроде штаб-квартиры? Твоя Бэт-пещера? — Называй, как хочешь, — Антон прикусывает язык, перекатывая между лопатками уколотый взгляд Олежи, и добавляет: — Мне нравится говорить «убежище». Если честно, «убежище» — это громко сказано. В убежище должно быть безопасно, а здесь — просто безжизненно. В месте, которое принадлежит Дипломатору, не может быть безопасно по определению. С ним всегда ощущение, что ты на пороховой бочке и что с минуты на минуту кто-то придёт за тобой. Поэтому Антон никогда не пользуется гугл-картами, не включает геолокацию и не пишет в мессенджерах ничего компрометирующе важного. Иногда Антону кажется, что Дипломатор был бы рад избавиться от него. Выставить его дорогие туфли за порог, брезгливо отбросить клетчатый пиджак. Выжечь с кожи старые шрамы и измять подушечки пальцев наждачкой или кислотой, чтобы на теле не осталось никаких опознавательных признаков. — Убежище... — медленно тянет Олежа. Теперь, когда он знает об этом месте, глупо думать, что здесь может стать безопасней. Разве что слегка оживлённей.

***

Больше всего на свете Антон ненавидит слабость. Он прощает её другим, подставляя плечо, приходя на помощь. Но себе — не прощает. — Я искал тебя целый день, — недовольно ворчит Олежа. Антон ворчит в ответ — так же недовольно, расстроенно и уставше. У Антона лоб — раскалённые угли, 39,4 по Цельсию, если верить градуснику (а Антон не верит: ни электронному писку, ни погребённому под тремя одеялами телу, ни холодной руке Олежи, крадущейся по виску). Антон закрывает глаза и чувствует, как смыкаются веки, под давлением жара превращаясь в сплав. — Тебе нужно поесть, — говорит Олежа, но его слова тонут в вате, заполнившей уши. Олежа обеспокоенно морщится. Повторяет снова: — Антон, — и встречает его померкнувшие глаза. — Я хочу спать... — обессиленно шепчет Антон, не зная, было ли это достаточно громко, чтобы Олежа услышал. — Закрой окно. Пожалуйста. Олежа возвращается к нему пару мгновений спустя. Для Антона они длятся бесконечно долго: ему кажется, он успевает провалиться в беспокойный сон, но на деле он просто закрывает глаза и перестаёт себя ощущать, потому что в его голове бесконечно пусто. Без мыслей Антон себя не осознаёт. Это больше не кажется ему чем-то поэтичным. Скорее чем-то очевидным. И ужасно, ужасно избитым. Антон не понимает, как Олежа может не видеть. Или видеть и не замечать, кто он на самом деле. Как тяжело ему удаётся дышать: не от кашля и не от мигрени — просто, вообще, по жизни. Сколько всего тонет в его тяжёлых мешках под глазами. Как тишина между ними пожирает пространство. Как трудно Антону просить его о помощи. Антону хочется сказать: «Прости». Прости, что втянул тебя в это. Прости, что тобой воспользовался. Прости мне мою «ублюдочную расчётливость». Прости, прости, прости. Мысли снова зудят — спасибо цитрамону, — силком поднимают с подушки. Антон припадает к стакану с ледяной водой из-под крана. Жадно глотает, проливая часть мимо горла. Антона трясёт, потому что это неправильно. Неправильно, когда Олежа прогуливает пары из-за него. Неправильно, когда сидит у кровати с дымящейся пиалой (из чего только он сделал суп?) и не спускает с него своих внимательных глаз. Неправильно было вмешивать его. Подпускать к себе. Позволять себя видеть. Лучше бы Олежа смотрел со стороны и не знал об этом. О Дипломаторе. Об Ортеге-и-Гассете на его книжной полке. О том, что он может беспомощно трястись, завернувшись в три одеяла, позволяя горькому поту омывать его тело. Больше всего на свете Антон ненавидит слабость. А затем Антон засыпает.

***

Это было плохой идеей. Это было плохой идеей с самого начала, и вот они здесь, в тесной 213-й, и правда уже выела воздух. — Так ты знал? Антон молчит, смотрит строго (напуганно), сводит густые брови. — Ты всё знал! — повторяет Олежа. Голос почти не дрожит, ноги почти не трясутся (деревенеют, правда), сердце несёт кровь по телу с удвоенной силой. — Все знали! — срывается Антон, раздражённо взмахнув руками. — У тебя рядом с дверью написано моё имя! Он дёргается, словно ошпарившись. Словно уже забыл. И в его глазах поселяется страх. — Как давно? — спрашивает Олежа резко упавшим голосом. Антон молчит. Олежа поджимает губы. Брови пляшут вокруг переносицы, руки начинают мелко трястись, становится тесно в рёбрах. Хочется вынуть себя наружу, выбежать на воздух, сказать, глядя в глаза: «Ты прекрасно знал, на что шёл». Но не стоять здесь, запертым в клетке чужих ожиданий. Только не так. Не сейчас. — Я думал, ты знаешь, — говорит Антон. Врёт, конечно. Откуда Олеже знать. Если бы знал — не пустил бы его на порог. Я думал, ты знаешь, кто я. — Уходи. Антон стоит, хотя ему хочется сорваться с места, громко хлопнув дверью. — Выметайся, Антон! — не выдерживает Олежа и со злостью швыряет рюкзак в его направлении. — Сейчас же! И Антон уходит. Как будто он ждал разрешения. Дверь всё-таки хлопает. Громко. Антон не расстроен. Ведь он не надеялся, что Олежа сможет... когда-нибудь всё-таки сможет... Конечно нет. Олежа бы никогда не смог. И никто больше никогда не сможет. Единственный человек, который его понимает, смотрит из зеркала высохшими глазами. И не хочет с ним говорить.

***

Когда проходит злоба и наваждение, Антону становится жаль. Не настолько, чтобы поговорить с Олежей, но в достаточной мере, чтобы мысли снова начали прожигать в нём дыры. Антон уже обещал себе не повторять ошибок. Не напиваться. Не садиться за руль нетрезвым. Не позволять эмоциям управлять словами. — Вот оно как, — снова врезается в память, щурится зелёными глазами напротив, недобро сводит брови. — Я тебя понял, Антон. В голове свербит. — Я наконец-то понял, кто ты такой, — как будто их не разделяет три года. — Правда? Антон морщится, словно перед ударом. — Ты урод. Лицемерный, самовлюблённый урод, который думает, что знает, как лучше, и всегда бежит от проблем. Иногда Антону кажется, что Дима тогда был прав и никто никогда не поймёт его лучше.

***

Дипломатор — понимает. Когда он уверенно чертит красным поперёк переносицы, Антону хочется верить, что Дипломатор знает, что делает. Хочется верить, что Дипломатор — это действительно он. Не маска и не наивный идеализм. Дипломатор смотрит — жёлтым светом предупредительных глаз. — Остановись. Ты и так достаточно натворил. Хватит тебе портить чужие жизни. Вот, что говорит Дипломатор, прежде чем вымыть себя с его осунутого лица и оставить Антона один на один собой.