Эхо шагов по воде

— Юноша был силён. Молодая кровь бурлила в нём, глаза сияли решительностью. Его огненные волосы развевались языками пламени, а глаза светились божественным светом, от чего враги в ужасе отшатывались назад. Он не был совершенным, но упрямое стремление к победе вело его. Никогда он не гнался за призванием и наградами, его главной целью была защита своих людей. Благородство и чистое, доброе сердце — вот, что составляло величайшую силу внутри него. Вот, что делало его героем. И имя ему было Аякс. Мальчик огромными глазами глядел на отца, ловя каждое его слово с открытым ртом. В груди трепетало от того, каким могучим представал в воображении бесстрашный герой из древних легенд. Отец повернулся к сыну с мягкой добротой в бархатном взгляде. В отличие от его глубоких синих глаз, глаза мальчика светились ярким голубым цветом, наполненные детским восхищением. Чистые и искренние. — И я таким буду? — с придыханием спросил мальчик, как можно тише, чтобы не спугнуть рыбу, как его всегда учили. Удочка в руке пока не дёргалась, но долгое ожидание уже давно стало привычным и не расстраивало — разве может расстроить дополнительная возможность провести время с отцом и послушать его увлекательные истории? — Конечно, — добродушный смешок вовсе не обижал, он не мог перебить безграничную радость, распирающую грудь мальчика от этого слова. Отец одобрительно потрепал большой ладонью рыжие кудри сына, действительно веря в свои слова: — Ты будешь величайшим из героев, благороднейшим и бесстрашным, Аякс. Лицо мальчика озарила широкая улыбка, а в сердце зародилась уверенность в том, что так всё и будет. Он будет самым сильным, самым великодушным… — Клюёт! — внезапно дёрнувшаяся в руках удочка моментально привлекла всё внимание Аякса. — Так, теперь постарайся не упустить улов, а то, если не принесём ничего, мать покажет нам бесстрашного героя… Смех щекотно разливался в груди.

***

Столкновение с землёй было уже настолько привычным, что казалось почти безболезненным. Ноющие синяки на руках, ссадины на лице, желудок, скручивающийся в комок от голода — это всё стало естественным и практически незаметным. — Отвратительно, ещё раз! — раздавался жёсткий голос, не терпящий никаких возражений. И он поднимался, снова и снова вставал, перехватывал поудобнее клинок и бросался в бой. Позже, сидя возле слабо мерцающего костра, мальчик вгрызался в жилистый кусок чьего-то мяса, стараясь не думать ни о том, с какой твари оно, ни о том, на сколько ему этой еды хватит. Не задумывайся. Просто жуй. Здесь в принципе не стоило слишком задумываться о чём-либо. Хочешь жить — борись, становись сильнее, убивай. Законы Бездны просты. Слабаки не протянут тут и секунды. Сквозь вздымающиеся языки пламени он пытался выловить острые черты его Наставницы, желая прочесть её настроение. Но пока ему ни разу это не удавалось. Вечно суровая, беспощадная, настоящее воплощение единственного типа человека, способного выжить Здесь. Впервые, когда Аякс столкнулся с местным обитателем, он смог только замереть в ледяном оцепенении. Перед ним был настоящий монстр — с уродливой чешуёй, с одним глазом и глубоким чернеющим рубцом на месте второго. С зубов стекала жижа вперемешку с кровью только что съеденного существа поменьше, едва не попадая на лицо мальчика. Часто дыша, Аякс смотрел в пасть чудища, едва сдерживая дрожь и подкатывающие крупные слёзы с тошнотой. Он проклинал себя, ту ночь, когда стремительно покинул дом, и сейчас отчаянно хотел сжать в тёплых объятиях мать. Он не верил, что может умереть так просто, будучи перекушенным пополам. Он должен был защищаться. Но чем? Лихорадочно бегая взглядом по подземелью, он наткнулся на небольшой заострённый камень, что лежал совсем рядом, удачно скрываемый темнотой. Совсем немного — ему нужен был только удобный момент. Один момент. Что-то с мерзким лязгом прошуршало далеко за спиной Аякса, и монстр настороженно притих, поднимая взгляд от мальчика и пытаясь вглядеться в темноту. «Сейчас», — вспыхнуло в голове, и Аякс нырнул к земле. Монстр медленно повернул голову обратно к своей жертве, и в его целый глаз тут же прилетел острый камень. Чувство победы длилось не дольше секунды — чудовище рассвирепело, выдало угрожающий рык, и из его ноздрей повалил натуральный дым. Аякс успел сделать вдох — и всё окрасилось в багровый. Металлический звон заставил его открыть глаза. Сражённый одним ударом монстр лежал на земле, источая серый дым и едкий запах. Его чуть липкая кровь чувствовалась на лице, руках и одежде, но Аякс мог думать только об одном — он был жив. Не перекушен, не разорван на куски, а вполне себе цел и невредим. В ушах стоял плотный шум, дышать получалось с трудом, лёгкие горели, как после длительного бега. Он упал бы, не будь за ним стены. — Слабые умирают первыми, — это была первая фраза, услышанная от Неё. Грубый, угловатый голос, который казался единственной спасительной соломинкой в этой кромешной тьме и страхе. — Мешкать нельзя — убьют, ты даже не успеешь ни о чём подумать. Следуй за мной. На ватных ногах, с путающимися мыслями, мальчик безропотно двинулся за высокой фигурой в длинном плаще, почти физически ощущая невероятную силу, исходящую от этого неизвестного человека. Она учила его выживать. Постоянно повторяла, что жить будет только сильнейший. Если Аякс не хотел умереть, он должен был стать этим сильнейшим. — Доброта? Благородство? Глупые идеалы, никак не связанные с силой, — говорила она, а внутри Аякса рассыпа́лись песком некогда крепкие убеждения, вложенные в него отцом с его историями о героях и их великих подвигах. — Оставь это, мальчик, — она заглядывала ему в глаза, будто видела его насквозь. — Забудь всё, что говорили тебе наверху, здесь это не работает. Жестокость, безжалостность, хаос — это про Бездну. И про тебя, мой мальчик. Аякс хотел возразить — нет же, он был слабым пугливым мальчишкой, что грезил о легендарных героях. Но ответом в нём поднимался протестующий огонь, что горел всегда, и только раздут был беспощадным вихрем Бездны.

***

Когда испуганная мать заключила его в дрожащие объятия, едва сдерживая рыдания, сестра осталась стоять рядом, сжимая его руку так крепко, будто он мог исчезнуть в любой момент, но не подходя ближе. Аякс впервые заметил это в её взгляде — страх. Она смотрела на брата, стоящего голыми ногами на промозглой земле, в разорванной одежде, со следами чужой крови на теле, и не рисковала сделать полшага вперёд, чтобы заключить его в объятия. Аякс глядел на неё через плечо матери мутным взглядом, не выдёргивая своей ладони, но и не сжимая её в ответ. Мысль о том, что сестра может бояться его, достигала его будто через плотную стену отстранённости. Этот момент навсегда врезался в его памяти. Жжение холода в ногах, содрогающаяся от рыданий мать, зажатая в чужой руке ладонь и дикий взгляд огромных глаз сестры. Его семья не понимала тогда, что нашла не своего сына. Их мягкий покладистый мальчик давно сгинул, утонул в крови, не выдержал боли. Остался тот, кого они не готовы были принять так же радостно. Для них прошло всего три дня. Для мальчика, что стоял на снегу, сжимая ржавый клинок, с кровью на лице, с потемневшим взглядом — для него прошла жизнь.

***

Он запомнил и другие взгляды его родителей. В тот момент, когда страх полностью завладел и ими. Аякс развернулся к ним, абсолютно довольный и гордый за свою силу. По его клинкам стекала кровь. Вокруг него лежали тела едва дышащих воинов Царицы. На его лице красовался полуоскал-полуулыбка, скрашенный смазанной кровью на подбородке. Отец выглядел ошеломлённым. Его брови были сдвинуты к переносице, в глазах читался гнев. Он до белых костяшек сжимал ограждение, что отделяло его от тренировочного поля, ставшего местом кровавой расправы. Губы были искривлены в застывшем, так и не озвученном крике. Мать была морально убита. Глаза отражали горе вперемешку со страхом, по щекам безостановочно текли слёзы, а тонкие руки зажимали рот, будто сдерживая немыслимый вопль. Аякс не понимал. Его отправили сюда, чтобы он раскрыл здесь свой потенциал, отправили, — как бы ни отрицали, — потому что он не вписывался в их обычную мирную жизнь. Так что их не устраивало сейчас? Отец приложил пальцы к вискам — снова головные боли. Стоило уловить этот незначительный жест, и с Аякса моментально спало раздражение. Он по привычке подался вперёд, чтобы спросить о самочувствии и постараться как-либо помочь. А потом встретился со взглядом отца — твёрдым, предостерегающим. И остановился. Позади уже собирались Фатуи, чтобы решить, что делать с поражающе сильным мальчишкой. Аякс бросил ещё один взгляд на родителей. Сердце болезненно кольнуло старое воспоминание, но, к счастью, сейчас мальчишке уже было всё равно на то, какое разочарование он мог вызвать своим нынешним характером. «Прости, отец, не удалось из моего хаоса слепить благородного рыцаря.» Аякс стиснул зубы и шагнул к солдатам Царицы.

***

Впервые он встретил Её среди руин некогда величественно возвышавшегося храма Семёрки. Ему было девятнадцать, и он совсем недавно стал официально Предвестником, получив свой Глаз Порчи. Тарталья не видел, но рассказывали, как раньше взмывал ввысь огромный белый шпиль, как мало украшенные стены давили на проходящих людей своей монументальностью, как выделялись семь медальонов — один пошёл глубокой трещиной — на переднем фасаде. Место, наделённое невообразимой энергетикой. Место, полностью разрушенное меньше, чем за час. Сейчас крупные обломки камня были разбросаны по большой площади земли. Все украшения были давно расхищены, оставалось только мёртвое поле, могила священного места, точка, где началась война. Людей, грешников, презиравших богов, настигла кара, и они ополчились против Селестии, против божественного порядка. Тарталья несколько раз бывал здесь, обычно наблюдая пустые развалины без единого живого дыхания среди них. Но в этот раз примерно в центре, возможно, прямо под бывшим куполом, стояла фигура — белая, словно являющаяся самим олицетворением света, она проводила ладонью по камням, задумчиво рассматривая их. Она была неместной — Предвестник понял это сразу, но всё ещё не мог определить, откуда именно она прибыла и что ей здесь было нужно. Тарталья лёгким движением опустил маску на лицо. Почти неслышимый всплеск воды от формирования клинков заставил девушку вздрогнуть и медленно повернуться. Золотые глаза были наполнены удивлением и заинтересованностью, но в них не было ни капли страха. Но не это заставило Тарталью остановиться — его окатило слишком знакомым чувством, стоило ему встретиться с девушкой взглядом. Серая давящая атмосфера, запах крови и дыма, ощущение вечной, непрекращающейся битвы. Это невозможно было забыть, это впиталось на него, как навсегда врезается в руки тошнотворное ощущение разрывающейся под клинком плоти. Всё это было оттуда. Из места, именуемого Бездной. Но девушка не выглядела, как существо, рождённое там. Тарталья мог бы податься вперёд и одним движением перерезать девичью грудь, чтобы избавиться от очередного носителя этой атмосферы пустоты и смерти. Но он сам был таким, он бывал в Бездне и вернулся оттуда, внутренне покалеченный, почти уничтоженный, неоднократно перемолотый и склеенный заново. Так и она — вернулась. — Одиннадцатый Предвестник Фатуи, Чайльд Тарталья, — она шагнула к нему, и по лицу Тартальи, скрытому под маской, скользнула самодовольная ухмылка. В голове беспокойно крутился один вопрос: кто она и откуда, раз так хорошо знает его титул? Но в притворстве, пожалуй, он давно достиг совершенства, поэтому лишь лениво выудил из-за пазухи настоящий металлический кинжал и принялся как бы невзначай крутить его в руке, медленно приближаясь к девушке. — Я личность известная, а вот тебя я вижу впервые, — Чайльд остановился в метре от неё, склонив голову и заглядывая ей прямо в лицо. Светло-голубые глаза предостерегающе сверкнули из-под прорезей в маске, — дитя Бездны, — добавил он свистящим шёпотом, выжидающе глядя на оставшуюся абсолютно невозмутимой девушку. Сейчас она не была похожа на несчастного ребёнка, пережёванного и выкинутого кровавой Бездной, коим он сначала её счёл и коим был когда-то сам. Спокойная, холодная, бесстрашная. — Ты тоже бывал там, — тихо осознала она, вглядываясь в его черты. — Забавно. Мне кажется, я слышала о тебе. Ты разве не… — Стой, погоди! — Тарталья выставил перед собой руки, резко заглушая ровный женский голос. — Кто ты? Откуда? И что делаешь здесь? В ответ раздался звонкий смешок, и на лице девушки расцвела искренняя улыбка, от вида которой в данной обстановке Тарталья слегка опешил. — Моё имя неважно, — мягко произнесла она, заправляя короткую светлую прядь за ухо, — разве не интереснее обсудить тебя… Аякс? Честно признаюсь, никогда не ожидала встретить тебя. Тарталья резко втянул воздух, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться на девушку с кинжалом. Он понимал, что куда выгоднее будет разузнать максимум информации, особенно учитывая то, что девушка, кажется, говорила действительно удивительно искренне. В нём загорался горячий азарт — кто выиграет, кто вынесет из этой странной встречи больше пользы. — Аякса здесь нет. Ты уже называла верное имя Одиннадцатого Предвестника, — процедил Тарталья, ни на секунду не сводя взгляда с её лица. — Но тебе следует объясниться — далеко не каждый знает о существовании того мальчика, — уже спокойнее добавил он, начиная чувствовать в девушке перед ним достойного противника. — Оу, — нарочито недоумённо обронила она, — что ж, в таком случае, в Бездне ни с кем не следует разговаривать. Все слова разлетаются намного дальше, чем расстояние между двумя собеседниками. Полагаю, особенно много будешь знать, если стоишь во главе сильнейших. Тебе ли не знать, Предвестник, — золотые глаза игриво блеснули. Тарталья сглотнул, неверяще сжимая рукоять кинжала. Он слышал о ней — та, кого Орден Бездны зовёт Её Высочеством, принцесса из другого мира, которую мало кто видел. Найдётся ли более интересный противник? — Так, выходит, мы с вами враги, Ваше Высочество, — восторженно выдохнул Тарталья, материализуя во второй руке водяной кинжал. Принцесса одарила его невпечатлённым взглядом. — Выходит, что так, — она пожала плечами, не двигаясь с места. — Так ты хочешь поединка? Прямо здесь? На останках бывшего символа божественного порядка? — Неужели принцессе Бездны есть дело до священного значения этого места, — фыркнул Тарталья, слегка разминая шею. Девушке явно понравился подобный ответ. Одним взмахом руки призвав свой сияющий золотом меч, она вытянула вторую вперёд и пальцем поманила оппонента к себе. Тарталье на миг показалось, что он посмотрел в своё отражение — обычно подобный жест на поединках принадлежал именно ему. Что ж, интересно. Она владела удивительной техникой. Казалось, уворачиваться от умелых ударов Предвестника ей не составляло совершенно никакого труда. От его стихийных атак она уклонялась так же легко. Она отскакивала, подгибалась, но редко нападала сама. Тарталья хмыкнул про себя — если таким образом девушка испытывала его выносливость, то, жаль разочаровывать, с ней у него всегда был более чем порядок. Однако, чем дольше затягивалось сражение, тем больший зажигался интерес. Тарталья никак не мог понять, какой тактикой руководствовалась Принцесса, и это его только раззадоривало. — Неплохо, — задорно прокомментировал Чайльд, отскакивая на приличное расстояние, чтобы собрать на ладони силу уже Глаза Порчи. Маленькие молнии завертелись возле пальцев, но выпустить их он так и не смог — всё оборвалось внезапно, очень резко и болезненно — энергетической волной в живот. Тарталья не успел опомниться, как оказался спиной на холодных камнях, а к его горлу был приставлен клинок. Он с тупым недоумением поднял взгляд на стоявшую над ним девушку — кажется, она почти не запыхалась. — Что это… Ох, Архонты, — он осторожно потрогал живот, куда пришёлся удар, но сейчас там не осталось и следа. Энергия казалась смутно знакомой, но будто сильно размешанной в чём-то чужом, нераспознаваемом. — Вы проиграли, господин Предвестник, — без тени самодовольства сообщила Принцесса и поддела остриём меча алую маску Фатуи, сдвигая её с лица Тартальи. Тот только немного поморщился, но всё так же продолжил пялиться на лицо девушки. Всё произошло слишком внезапно. Можно сказать даже… Принцесса заставила его играть по её правилам? О нет, ужасно. — Я так понимаю, убивать ты меня не планируешь, так может… — он не успел завершить полную недовольства фразу, когда она убрала от его лица меч, отзывая его. Тарталья тут же поднялся, хмуро отряхиваясь, — …именно. — Удивительная ловкость, сын Бездны. Тарталья только фыркнул, умело скрывая дрожь по телу от подобного обращения. Он не хотел связывать себя с тем местом, и не хотел смотреть на Принцессу, как будто от одного её вида все аргументы против её слов моментально рассеются. Обида от поражения слабым жжением отзывалась в месте удара, но от этого только больше разжигался азарт. Принцесса неотрывно смотрела ему в спину, словно сканируя все его мысли и чувства. Уколом в районе затылка чувствовался взгляд, и в какой-то момент это стало невозможно игнорировать. Тарталья резко развернулся, тут же завязнув в раскаленном золоте внимательно следящих за ним глаз. — Ты так верен Царице, — произнесла она сразу же, отстраненный холод её голоса эхом разнёсся по руинам. — Ужасная верность для такого свободного человека. Однако, судя по всему, ты предан не столько её взглядам, сколько чему-то иному, перемешанному с личным… Эти слова были не новы — по лицу Тартальи скользнула усмешка. — И почему все вечно хотят мне показать, как легко меня прочитали? — он откинулся спиной о холодный камень разрушенной стены. Равнодушное выражение лица принцессы нисколько не изменилось, и Тарталья с ненавистью узнавал влияние Бездны. Он сглотнул тошноту, поднимающуюся в горле от воспоминаний, и продолжил жёстче: — Я не ваш. Никогда им не был. Никогда не хотел им быть. Не боялся, не жалел, но не хотел. Ему сразу не понравились вскинутые в изумлении брови девушки. Он непроизвольно скрипнул зубами, желая всей душой, чтобы она ничего не говорила. Уже знал всё, что она может сказать. Не хотел это слышать. — Ты там умер. Тарталья, кажется, слишком сильно сжал кинжал — кажется, даже за лезвие. — Мальчик, которым ты туда попал, — добавила она, зная слишком много, заходя слишком глубоко. — Ты был и рождён там, — тот ты, который сейчас сидит передо мной. Тот, у которого не дёрнется рука перед убийством. Чьё имя покрыто чёрной кровью, кто не скорбит по своим людям и с холодной яростью казнит предателей. Чьи глаза пугают абсолютным отсутствием тепла и раскаяния. Чистая смерть. Вот кто был рождён там. — Чайльд Тарталья, — он глянул на её поджатые губы, и в груди закипело ядовитое желание вызвать в ней больше эмоций. Она была слишком отстранённой и чужеродной, её не должно было быть здесь. Она не вставала ровной деталькой в паззл множества жертв, и это выбивало из равновесия, — ты намного чище, чем думаешь. Поэтому я надеюсь, что мы никогда больше не встретимся. Он хотел её одолеть. Она была острой и неровной. Не принадлежа полностью Бездне, слишком явно несла на себе её печать. Она вообще реальна? Тарталья сам не понял, когда поднялся и вместо того, чтобы вонзить ей в сердце кинжал, схватил её за руку. Маленькая и холодная. Не отсюда. Он сжал сильнее, до хруста в костяшках, до боли — но она не отразилась на безразличном лице. — Кто ты? — он говорил медленно и чётко, вглядываясь в нежные черты лица, вызывающие кипящее противоречие — её аура почти наводила ужас, заставляла держаться на расстоянии даже ту часть Тартальи, что всегда жаждала крови и блокировала все страхи и сожаления. Его любимую, лучшую для Фатуи часть. Но Она казалась слишком светлой. Столь яркий незапятнанный свет никак не мог совмещаться с худшей тьмой этого мира. Никак не мог. Только в самых страшных людях. Её губы растянулись в ухмылке, будто она могла знать, о чём думал Чайлд. Она не читала его мысли. Она их просто знала. Слишком неправильная, чтобы существовать. Тарталья втянул носом воздух до холодка по задней стенке горла. Он правда не мог выдерживать этого. Ледяные глаза загорелись ненавистью — вечной слабостью Чайлда, худшим чувством, затмевающим разум и обнажающим монстра. — Я убью тебя, — процедил он тихое обещание. Невидимая глазом маска на его лице сейчас была куда опаснее той материальной, от формы короля демонов. — Тогда ты разрушишь этот жалкий мир, — непоколебимо выдохнула принцесса. Внезапная мысль поразила Тарталью не столько своей сутью, сколько тем, что она не пришла ему раньше. — Ты не принадлежишь их народу, — он выпустил её руку, отступая на пару шагов и будто заново оглядывая тонкую белую фигурку. — Однако готова умереть за них? Мёртвое королевство, которое не должно было возродиться. Его существование, как и Её, было против всей природы этого мира. — Я была неправа, — вдруг отозвалась принцесса. В её руке блеснул незаметно призванный меч. — Ты был рождён в Бездне, но ты не умер там. Две сущности наслоились друг на друга, и ты просто сойдёшь с ума, рано или поздно. Тарталья не успел сделать вдох, как в его лёгкие ворвался чудовищно знакомый тяжёлый воздух, пригвоздив его ноги к земле. Пространство разрезало чёрно-фиолетовым порталом. — Я могу просто последовать за тобой, ты ведь понимаешь? — кривая ухмылка исказила губы, а возле ладони предупредительно начала собираться родная вода. Девушка слабо качнула головой. — Не сможешь, — тихо, остро, метко. В золотых глазах сверкнул огонь, и принцесса шагнула спиной в портал. Тарталья тут же подался за ней, формируя водяные клинки. Перед глазами уже стояли мрачные колонны, взмывающие в чёрное небо, колючий холод, пробирающийся под кожу ледяными иглами. Он чувствовал То Место лучше, чем когда-либо с тех пор, как ещё совсем ребёнком выбрался оттуда. Он был в полуметре от Бездны, когда в горле что-то дёрнуло, а ноги будто закаменели — он засомневался, — всего на долю секунды, но его пробрал страх. Чувство, давно забытое и похороненное. Липко сковывающее всё тело, мешающее сделать даже вдох. Сияюще-светлая принцесса почти мгновенно потонула в густой темноте — Тарталья схватил руками пустой воздух, когда портал уже бесследно исчез. Прошли всего лишь доли секунды — или целый час, Бездна с такой силой искажала ощущение времени, оплетая мозг, что ориентироваться было невозможно. А Аякс отвык. Он думал, что чётко помнил все эти годы — но на самом деле совершенно забыл. Он думал, что те воспоминания не могут стереться, но они всё же покрылись толстым слоем пыли вечных сражений в живом мире. И сейчас пыль нещадно сдули, обнажая старые рубцы. Провозглашённая Принцесса тьмы не принадлежала тому месту, её хотелось выдернуть оттуда, пусть даже силой, и обязательно вернуть на поверхность. Аякс не заметил, как упал на колени, облокотившись рукой о камень руин, чтобы совсем не повалиться на землю. Не заметил, как стал Аяксом. Это было опасно, запретно, он не мог позволить себе даже минуту слабости, но он знал, что поднимется и вновь станет Чайльдом Тартальей, а к рассвету вернётся в Заполярный дворец с уже выполненной миссией. Синьора опять с осуждением взглянет на его испачканные в крови серые рукава — она не терпела неаккуратных убийств, эта аристократка до мозга костей. Но сейчас Аякс не мог выкинуть из головы взгляд золотых глаз, пронзающий даже не сердце, — его не жалко, — а оболочку, выстроенную за долгие годы. Вот что по-настоящему пугало — он не сможет избавиться от мыслей о Ней. Пока не избавится от неё самой.

***

Когда Тарталья второй раз увидел эти глаза, они смотрели на него с другого лица, более грубого, напряжённого, но ужасно похожего. Золото волос спускалось по спине, заплетённое в небрежную косу. А потом он — её копия — заговорил, поджимая губы и сомневаясь, отводя взгляд в раздумьях; а потом он улыбнулся, устало, измученно, но так солнечно, что можно было почти физически ощутить тепло от этой неподдельной искренности. И Тарталью словно пробило электрическим током. Они были совершенно разные. Но эти глаза — они слишком прочно врезались в память, чтобы теперь не заставлять нервно вздрагивать от одного взгляда на них.

***

В следующий раз Тарталья повстречал её в Лиюэ. Он уже выдёргивал клинок из рассечённой груди пиро Мага Бездны, когда почувствовал в атмосфере что-то ужасно чужое и ужасно знакомое. Предвестник развернулся за миг до того, как светлая фигура скрылась за скалой. Он не раздумывал ни секунды — уже давно всё решил для себя, чтобы не броситься теперь в погоню. Решил, что должен поймать. Но не решил, может ли убить. Тарталья прекрасно понимал, что при желании она всегда может воспользоваться порталом и просто исчезнуть, но почему-то был уверен, что девушка не сделает этого. Если бы она не хотела, чтобы он её увидел, то не показалась бы — в этом он был уверен тоже. Он признавал её силу, и это возбуждало куда сильнее, чем свежая победа над тремя магами Бездны, два из которых принадлежали лёгкой для него пиро стихии. Он не любил Лиюэ всей душой, когда был вынужден прибыть сюда под видом дипломатической поездки от посольства Снежной. Это было абсолютно не его — жара, лысые горы, шумные торговые ряды и широкие улыбки повсюду, которые так и сочились фальшью, типичной для прирождённых продавцов. Лиюэ не любила его в ответ. Гавань не принимала его, и ярко выражалось это на лицах людей, что искажались в страхе и отвращении, стоило ему пройти мимо. Но он пробыл здесь слишком долго, и у него был действительно хороший гид, которого он с лёгкого слова начал представлять своим другом. Он не хотел вспоминать его теперь, потому что ненавидел враньё и предательство, — а сокрытие своей божественной сущности и интриги с Синьорой за его спиной вполне причислялись и к первому, и ко второму, по скромному мнению Тартальи, — но не мог отрицать, что многочисленные экскурсии и рассказы от самого Властелина Камня заставили его если не полюбить, то привыкнуть к этой земле настолько, чтобы местный дух практически врос ему под кожу. Он знал эти горы слишком хорошо, чтобы не догнать одну единственную девушку, так что ни он, ни она не удивились, когда Тарталья, скатившись по ручью, практически свалился на неё, приставляя к её тонкому горлу водяной клинок. Вода многим приносила успокоение, облегчала боль, вылечивала раны, но в руках Тартальи она с самого начала превратилась в смертельное оружие. Итэр абсолютно не был похож на неё. Эти глаза Чайлд не видел давно. — Чего ты хочешь от меня? — дрожащим от нетерпения голосом спросил он, лихорадочно хватая её за руку, но не чувствуя достаточного удовлетворения от одного прикосновения. Ответом ему было всё то же безразличное холодное выражение на лице. — Мм, Лю-мин? — он выговорил имя по слогам, давно желая назвать так её лично, а не просто прокручивать его раз за разом у себя в голове. Девушка дёрнулась, её лицо впервые тронула тень испуга и недоумения. Это было именно тем, чего так хотел Тарталья. Его губы невольно расплылись в улыбке, а тягучее удовлетворение заставляло желать подольше растянуть это мгновение. Но прекратилось это почти сразу же. — Чего я хочу, Аякс? Тарталья сморщился, услышав это имя из её уст. Глядя на Люмин, источающую безразличное превосходство всем своим видом, он забывал, что её жизнь сейчас была буквально в его руках. Он всё ещё держал клинок у её шеи, а всё равно снова чувствовал себя поверженным. — Ты напал на меня средь бела дня, так что это я должна задавать тебе этот вопрос, не думаешь? Тарталья мотнул головой и усмехнулся. — Я думаю, что ты никогда бы не дала себя поймать, если бы не хотела, Принцесса. Люмин упрямо поджала губы, продолжая с вызовом глядеть на Тарталью. Даже сейчас, склоняясь почти вплотную к её лицу, когда она и не пыталась защищаться или вырываться, он не чувствовал над ней власти. И его это бесило. Её взгляд вдруг скользнул куда-то за его спину, и Тарталья запоздало услышал раскатистый стук панциря по камням. С реакцией у него, слава Архонтам, всегда было в порядке — не выпуская тонкой руки девушки, он моментально развернулся к приближающемуся врагу, держа наготове водяной кинжал. Детёныши геовишапа — мерзкие враги. Быстрые, ловкие, а если бьют, то действительно больно. А когда из-под земли вылезает несколько этих тварей, то ситуация сразу усложняется в разы. И сейчас на них стремительно надвигалось три смертельно опасных существа. Этого было далеко не достаточно, чтобы напугать Одиннадцатого Предвестника Фатуи. Но он привык сражаться в одиночку. Когда тонкие пальцы девушки инстинктивно обхватили сжимающую их ладонь, в груди что-то оборвалось. Тарталья не был защитником. Он словно сорвался в бескрайнюю пропасть без шанса зацепиться за что-либо, в чёрную и беспросветную. Мысль о том, что Люмин и сама могла постоять за себя, бесследно сдуло в тот самый момент, когда она сжала его ладонь в ответ, ища — чего? Он вряд ли хотел знать. Но когда первый геовишап только приблизился к ним, атаковали его сразу с двух сторон — водой и сгустком чужеродной смертельной энергии. — На тебе левый! — звонко выкрикнула Люмин, легко высвобождая руку и беря на себя крайнего справа монстра. Тарталья не привык колебаться в бою — спустя меньше, чем полминуты, все три геовишапа поверженными лежали на земле. У ближнего к Люмин пугающе зияла в районе груди глубокая дыра. Девушка прокрутила в руке меч, — Тарталья даже не заметил, в какой момент она его вызвала, — и как ни в чём не бывало сдула со лба чёлку. — Ну, — она деланно бодро улыбнулась, и Тарталья отметил, что ещё никогда не видел у неё подобного выражения, хотя ему, определённо, нравилось, — это было легко, верно? Чайлда сразило внезапное понимание — сейчас она была обычной. С этой фальшивой улыбкой, неловкой попыткой разрядить атмосферу она могла бы с тем же успехом быть простой искательницей приключений. — Хей, Одиннадцатый Предвестник Фатуи Чайльд Тарталья, ты там живой? — она приблизилась к нему на пару осторожных шагов, с весёлым любопытством склоняя голову набок. — Ты всегда после убийств становишься такой весёлой? — усмехнулся Тарталья, подавляя желание нервно сглотнуть. Его левая рука до сих пор чуть подрагивала, не находя в воздухе ладони девушки. Люмин тяжело выдохнула и потянулась, разминая спину. — Тебе ли меня судить. — Я всего лишь интересуюсь! — Тарталья выставил руки в защитном жесте, не убирая с лица довольной ухмылки. — К тому же, удивительно, что вы, Принцесса никак не вмешались, когда на ваших глазах я всего несколько минут назад уничтожал Магов Бездны. — То были окончательно потерявшие рассудок, — мрачно отозвалась она, отводя взгляд. — Они напали без особой цели, даже не понимая, кто ты. Их уже не было смысла спасать. Люмин отвернулась, чтобы вытереть испачканное лезвие меча об листву. Тарталья стиснул зубы, сам не понимая, чему удивляется. Законы Бездны. Никто не будет тебя тащить, если сочтёт бесполезным. Неважно, кто ты. Каждый сам за себя. Но Люмин, так резко выделяющаяся в его глазах на фоне тех мрачных воспоминаний, не будучи истинным порождением Бездны, не была похожа на ту, кто полностью чтит её Законы. — А ты сама убила бы? — он не знал, что ждал в ответ, но обязан был прощупать почву, узнать ещё хоть что-то, чтобы чувствовать себя увереннее рядом с ней. — Нет, — тут же бросила Люмин. Её взгляд упал на собственное отражение в блеске меча, плечи непроизвольно сжались. — Не знаю. Тарталья напряжённо смотрел ей в затылок, не находя в себе ни единого желания сражаться против неё. Это было так странно, даже немного разочаровывающе. Больше всего удивляло, что по-прежнему не пропал его интерес, просто на месте заполняющей всё ненависти сейчас была непривычная пустота. — Ты совершенно не похожа на своего брата. Слова вырвались до того, как он успел их обдумать, но Тарталья не привык ни о чём жалеть. Воздух будто стал ещё тяжелее, отзвук от сказанного звенел в нём напряжённой струной. Люмин с трудом сдержала судорожный вздох. — Так вот в чём дело, — тихо пробормотала она, а повернулась уже с улыбкой на губах. — Я так понимаю, он здорово тебя отделал? Тарталья вспыхнул, но ответить не успел — на лице Люмин отобразилось странно мечтательное выражение, и она продолжила говорить, но обращаясь уже как будто не к нему, а к собственным мыслям. — Да, Итэр по-настоящему сильный воин. Я не знаю, кто мог бы сразить его… Кроме меня, — печаль почти не просвечивалась в её глазах, за дымкой безэмоциональной задумчивости. — Когда он закончит свой путь и мы наконец воссоединимся, тогда две звезды озарят Тейват — и свет коснётся даже самых тёмных его уголков. От этих прозрачных ледяных интонаций пробирала дрожь. Тарталья понимал, к чему она клонит, и ничем хорошим это закончиться не могло. Однако её уверенность, словно детский воображаемый мир, очень сложно было разбить — настолько она была крепка в сознании Принцессы. Бездна всегда влияет на людей, она всегда меняет их, ломает, вылепляет из осколков нечто новое, ужасающе кривое и неправильное, но слишком сильное, чтобы не иметь права на существование. И всех она делает капельку безумными. Или — Тарталья вспоминает липкую кровь на ладонях, до тошноты приятное чувство отмщения за предательство, искажённые ужасом лица врагов, — совершенно поехавшими. Он сделал вдох, возвращаясь в реальность. Самодовольная улыбка уже сама наползла на лицо. — Несмотря на не очень длительное знакомство с твоим братом, я вполне уверен, что он не разделяет взглядов вашего Ордена, — Тарталья вальяжно подошёл почти вплотную к Люмин, наслаждаясь возможностью смотреть на неё сверху вниз. — Ты абсолютно прав, его, так сказать… дружба с Архонтами доставляет мне не только разочарование, но и некоторые проблемы, — с непроницаемой жёсткостью отозвалась она. — Я бы даже сказала, что вы с ним ближе по взглядам, хоть вы официально и враги. Фатуи избирают не лучшие методы для достижения своих целей, — не мне судить, конечно, — и святоши пугаются одного упоминания вашей организации. — Ты тоже наш враг, — невпопад бросил Тарталья, — но я почему-то до сих пор тебя не убил. Люмин подняла голову, и Чайлд снова почувствовал те мурашки по коже от прямого и острого взгляда глаз цвета чистого золота. Тут же вспомнился Итэр — тот же цвет, но немного мягче, теплее. И Моракс — золото янтарного оттенка, глубокий, незаметно пробирающийся в душу взгляд. У Люмин же он прокалывал насквозь, больно и бесчувственно. — Потому что ты этого не хочешь. И тебе это не нужно. Тарталья знал, что это неправда, он даже сейчас в одной руке сжимал рукоять кинжала, — на всякий случай, просто очередная полезная привычка, — но всё равно не нашёл слов, чтобы возразить. — Что ж, а я вместо того, чтобы исчезнуть, зачем-то снова попалась тебе на глаза, — Люмин прошлась в сторону и задрала голову к небу, сжимая губы в тонкую полоску. — О, я так заинтересовал вас, Принцесса? Какая честь, — давай, Тарталья, как ты любишь, все чувства — за стену бессмысленной бравады и широкой ухмылки. — Я могла бы запросто убить тебя, Одиннадцатый Предвестник, ты же понимаешь? — она устремила на него серьёзный взгляд, словно непосредственно в данный момент раздумывала, когда стоит воплотить слова в жизнь. Голос звучал буднично, без злобы или раздражения, она просто констатировала факт. Тарталья едва удержался от закатывания глаз. — Вот теперь я вижу сходство! — хмыкнул он, театральным жестом покручивая в пальцах кинжал. — Что ты, что твой братец — всё не устаёте мне напоминать, как одолели меня всего раз. Между прочим, проигранные бои только разжигают мой запал. Или становятся катализатором начинающегося помешательства. — О, ну конечно, — откликнулась Люмин, с охотой закивав, — только ты упустил одно различие. Она в пару шагов преодолела расстояние между ними и вновь оказалась очень близко к Тарталье. Веселье исчезло из его глаз, уступив место натянутому напряжению. Убить прямо сейчас, просто воткнуть этот кинжал… — Ты не хочешь ещё раз сражаться со мной, — отчеканила она, мягко и ненавязчиво накрывая ладонью его руку с зажатым кинжалом и отстраняя её от себя. Руки затряслись от нахлынувшего желания схватить девушку. Когда она была на безопасном расстоянии, Тарталья почти мог поверить, что странные чувства отступили, но теперь, стоя в полушаге от неё, чувствуя её прикосновение, он снова ощущал это невыносимое раздражение под кожей. — Ты не права, Принцесса, — Тарталья втянул носом воздух, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. — Я хочу убить тебя. — Ты не хочешь сражаться со мной, — тихо повторила Люмин и склонила голову набок, при этом не оспаривая его слова. — Снова почувствовать Бездну… Не думаю, что ты готов. Тарталья вздрогнул от подобных слов и наконец нашёл в себе силы отшатнуться на пару шагов. Он мог поклясться, что всего на мгновение на её губах мелькнула улыбка, и он ненавидел её. — Смеёшься? Я готов с малых лет, если ты помнишь… — Я помню всё. Ты слишком интересен, чтобы не помнить, — бросила Люмин, и он осёкся. — Я бы даже сказала, что в какой-то момент Бездна так глубоко проникла в тебя, что ты её полюбил. Возможность бесконечно сражаться, постоянно проверять себя, играясь со смертью, не иметь ни правил, ни ограничений. Вечно чувствовать эту гнетущую атмосферу, проникающую в кровь, текущую по венам, вызывающую почти зависимость — и быть резко выдернутым в холод, серость обычного мира, без острых ощущений, без безумия, — просто в пустоту. Он нашёл себя здесь, ему не было необходимости возвращаться в Бездну — никогда больше. Он не хотел. У него была возможность сражаться. И он мог видеться с семьёй — той, которая чуть ли не боялась его поначалу. Он не принадлежал Бездне. Он вырвался и освободился от неё, взяв под контроль некоторую её часть силы. — Больше, чем я, Бездну ненавидят только её обитатели, — процедил Тарталья, сам не ощущая, как вокруг ладоней непроизвольно начали кружить бесформенные фигуры из воды. Люмин вздёрнула бровями, задержав свой испытующий взгляд ещё ненадолго, прежде чем отвести его и сделать вид, что её очень заинтересовал окружающий их пейзаж. — Ты позволяешь мне крутить тобой, как вздумается, — почти пропела она, устремив глаза на горные вершины. — Бред, — он успокаивал свою стихию, стараясь не поддаваться ярости — её тёмная пелена уже постепенно накрывала глаза. — Ты меня не пугаешь, ты мне интересна. Убить, так и не добравшись до её души? Он хотел увидеть её, был уверен, что эту оболочку возможно было пробить. — Ты бросаешь брата, готова чуть ли не биться с ним, но при этом утверждаешь, что любишь его? — Тарталья шагнул в её сторону, привлекая внимание. Люмин не сдвинулась с места, сухо усмехнувшись. — Ты так активно продвигаешь идеалы падшей страны грешников, но запросто бросаешь её «гиблый» народ? — ещё шаг. — Нужно трезво оценивать, кого уже нельзя спасти, — холодно отозвалась она, в глазах — защитные льдинки. — Какая интересная у тебя политика! А интересоваться мной, жалким слугой Архонта? Ты презирать нас должна, Ваше Высочество, — ещё шаг, и Люмин наконец осторожно отодвинулась назад. Её отступление Тарталья засчитал за свою победу, и губы преждевременно растянула довольная ухмылка. — Я уже говорила — ты свободнее, чем думаешь, Аякс, и отравлен больше, чем тебе кажется. Я жду, пока ты сорвёшься — что ты будешь делать, если снова потянет Туда, ответь мне? — она отошла ещё немного, резко перенаправляя острые стрелы вопросов. — Сколько можно лезть в моё прошлое, я, если ты заметила, давно совладал с ним, — голос начал трескаться, — и я силён. Я ведь тоже могу обернуть силу Бездны против тебя! — Ты сойдёшь с ума — вот ответ! — она развела руками, прекращая отходить и словно ожидая, когда Тарталья настигнет её. — Ты просто сломаешься, потому что по-глупому сопротивляешься этой силе — ты не можешь принять её, недостаточно, и ты знаешь это! Аякс, глупый мальчик Аякс, ты не понимаешь, чего хочешь даже от одной меня! Он рывком притянул её за плечи и зафиксировал руки так, чтобы она не дёргалась. Взглядом Тарталья скользнул по голой шее, беззащитной, бледной. — Ты отравляешь сам себя, мальчик, смотри мне в глаза! — она не пыталась отстраниться, только продолжала выплёскивать едкие слова, выжигая их в его сознании. — Ведь ты боишься не их, ты себя боишься. Да, я не стала такой, как они, и не стану, как ты, это тебя и пугает, ведь так? Хочешь убить меня, глядя в глаза? Он смотрел — безупречное золото, проклятое золото, он не мог больше видеть этого, но готов был вырезать её сердце и глядеть при этом, как ненавистный цвет тускнеет. Ещё только немного — пусть говорит, ему всё равно, что именно, если это проявление её эмоций, он будет слушать, держать её и слушать, ведь сейчас он владел ей, не так ли? — Ты служишь Архонту, сам не зная, зачем, тебя не волнуют её взгляды, её цели, ты хочешь только снова и снова чувствовать то, что чувствовал Там! Посмотри же на себя, чего ты хочешь добиться, разрываясь, — погубить себя? Тарталья стиснул в пальцах тонкие плечи, вдавил пальцы так, чтобы она почувствовала, и она морщилась, но никак не вырывалась, только едва коснулась пальцами его живота, насколько крепкая хватка позволяла ей вытянуть руку. — Ты не нужен Бездне, она нужна тебе. И в глазах вдруг потемнело, раньше, чем тошнотворная боль накрыла с головой. Нельзя поддаваться эмоциям, — эхом раздались слова наставницы, — нельзя терять бдительность. Очнулся он посреди пустого поля, со свернувшимися трупами трёх детёнышей геовишапа. Никаких следов ранений на теле не оказалось, и давящее чувство пропало. Но это не она сбежала, он вынудил её сбежать. В животе свернулось ядовитое удовлетворение. Любишь испытывать, Принцесса? Но и ты была задета, не так ли?

***

Стук каблуков разносился по коридорам Заполярного дворца. Это был единственный звук в давящей тишине этих огромных стен — взмывающих, казалось, до небес, бескрайних, нереальных. Шума сражения больше не было слышно, но Аякс был уверен, что тот точно был — когда-то — шум Великой Битвы, кровавой, но долгожданной. Он шёл по выложенному мрамором полу, но не слышал своих шагов, только далёкий стук каблуков, каждый — глухим ударом в сердце. Он знал, чего ждать, кого ждать, и был готов. Пока не увидел её, был готов. Пока за поворотом не появилась её фигура, был готов. Исключительно светлая, в белом одеянии праведницы, с каменным лицом карательницы — Принцесса грешников. Она была самым неправильным элементом в этом мире — и единственным правильным. В её руках был тронутый золотом меч. От неё исходила божественная сила, но она отрицала богов. Она остановилась в нескольких шагах, пронзая своим взглядом все внутренности. Только сейчас, как наваждение, на безупречной светлой одежде мелькнули следы грязи, а со сверкающего меча стекала бордовая кровь. Весь её путь был обозначен тянущейся дорожкой красных капель. Кто уже пал? Кто остался? Аякс склонил голову, сжимая клинки и стискивая зубы. Она не должна быть здесь. В один миг она оказалась вплотную к нему — Тарталью обдало холодом, но он уже горел внутри, чтобы обратить на это внимание. — Аякс… Это было больно, ужасно больно, и внутри будто что-то разорвалось, — но как воздух необходимо. Он понял, что не может дышать без этого, уже когда чувствовал её горячие губы на своих. Их накрыло диким пожаром, и грудь так отчаянно рвало на части, что Тарталья даже не сразу понял, как стремительно теряет кровь. Он через силу отстранился, как в искусственно замедленном действии, и опустил взгляд — серая форма пропиталась бордовым. Тёмное пятно расползалось от серебристого лезвия, пронзающего грудь насквозь. Хотелось сглотнуть, сделать вздох, сказать — хоть что-то, — но рот наполнился мерзким металлическим привкусом, и из уголка по подбородку потекла тонкая дорожка тёплой крови. Люмин смотрела безразлично. На лице не отображалось ни единой эмоции, как и всегда, в её стиле, только глаза странно блестели. Колени Тартальи позорно подкашивались, и руки поднять не выходило. Он не совсем понимал, были ли у него до сих пор в кулаках кинжалы, или сил контролировать воду уже не осталось. Он не чувствовал половину своего тела, грудь и горло горели так сильно, что заглушали всё остальное. Ему было больно. Чертовски больно. Хотелось упасть. — А… — Тшшш, — тонкие руки обхватили сзади за спину, когда тело повалилось вперёд, уже будучи не в состоянии держаться ровно. Тарталья упёрся лицом куда-то в короткие жёсткие волосы, вдыхая мягкий цветочный аромат, исходящий от них. Далёко знакомый запах, из чужих земель, из страны серых руин, белого снега и беззвёздного неба. Глаза застилала темнота, но под пальцами ясно ощущалась плотная ткань белого платья, обтягивающего спину девушки. Воздуха больше не было, только стекающая по подбородку струйка крови и тяжелое, сдавливающее грудь чувство. Тарталья втянул воздух так резко, что тут же подавился, садясь на кровати и сжимая вспотевшими ладонями края одеяла. Он рефлекторно подставил руку, откашливаясь и почти ожидая увидеть падающие на ладонь алые капли. Но ничего подобного не произошло — он был жив, в конце концов, и мог бы уже привыкнуть к кошмарам, за столько-то лет. Но слишком давно его не убивали во сне. Убивал он — безжалостно, дико, мастерски. А этот сон… Даже после пробуждения он засел в груди горьким комком, вместе с чувством растерянности от выходок подсознания. Люмин там была слишком реальной. И его чувства… Они были — до ужаса осознания — слишком реалистичны. Кулак с силой врезался в стену, костяшки мгновенно обожгло болью, и Чайльд до скрипа стиснул зубы. Он не мог дышать. Он не хотел рефлексировать. Его трясло от того, что подобное занимает его мысли. У него чесались руки найти эту заражённую Бездной и перерезать ей горло. Чтобы она никогда, никогда больше не снилась ему, чтобы он даже не думал об её странной ауре, чтобы никогда не хотел быть ближе к ней, чем в том сне. Мимолётные воспоминания — рука в руке, слабая улыбка, лукавый взгляд. Всегда она брала над ним верх. Но он не умрёт от её руки. Скорее его поразит комета Гео Архонта, чем он позволит Принцессе Бездны беспрепятственно так близко к нему подобраться.

***

Бездна отравляла всех, просто иногда это происходило быстро — и с летальным исходом, и иногда тянулось дни, месяцы, годы, и так и не прекращалось никогда, потому что этот яд просто селится в сердце и не отпускает, только распространяясь. К нему либо привыкаешь, либо мучаешься, как от болезни, просыпаешься в холодном поту, дрожишь и уже не знаешь, кем являешься. И не узнаешь, пока не примешь в себе эту отраву. Тарталья давно принял, но Люмин пустила в нём новые заражённые ростки. Это и была болезнь — она снилась, её голос звучал в голове, золото её глаз виделось чуть ли не в каждом затухающем взгляде очередного убитого Мага Бездны, иногда ощущалось и её присутствие — но он оглядывался, и никого не было. Тогда ему стало казаться, что она специально незаметно следила за ним, выжидала, чтобы исчезнуть в тот самый момент, как он повернётся. Тарталья был одержим. Он давно не испытывал подобного, но это не могло быть ничем иным, как одержимостью. И это не пугало — раздражало до зубовного скрежета. Сны были разными, и не всегда в них она убивала его, но всегда он чувствовал себя побеждённым. Когда его сражение вдруг прерывалось её взглядом, когда он падал в её руки — не от ран или усталости, а просто она притягивала его, — и она сжимала его в своих тонких руках. Он впивался пальцами в её кожу, глядел в её бледное лицо и раз за разом спрашивал: «Кто ты?» Раз за разом она не отвечала. Улыбалась, может быть. Иногда хладнокровно сжимала губы. Иногда подавалась вперёд — или это он подавался первым, всегда было не разобрать, — и затягивала в поцелуй — очередная пропасть, куда он охотно падал. О конкретном содержании снов он почти не думал — какой смысл в деталях, если всё это в любом случае просто бред сумасшедшего подсознания? Принцесса проникла в него с первой их встречи, и чем больше он старался вырвать её оттуда, тем глубже проникали её корни. Сейчас Тарталья впервые за долгое время был на задании в Снежной — там встретиться с нужным человечком, там припугнуть пару должников Фатуи, и, конечно, вернуться с докладом в Заполярный дворец — обычное дело. Было бы обычным, если бы по пути обратно он бы не набрёл на одну из известных пустошей — голый кусок плотной земли, почти не тронутый снегом. Будто божественная сила охраняла их от метелей, и только при сильных штормах пустоши покрывались тонким слоем инея, который довольно быстро таял. Прекрасные места для тренировки сил Пиро. Тарталья уже думает пройти мимо, как замечает прямо посреди пустоши трёх Пиро Магов Бездны. Как специально ждут. А может, и правда специально? Чайльд быстро оглядывается по сторонам — нет ли где неподалёку признаков Люмин? Вдруг она тоже думает о нём? Вдруг подстраивает встречу, потому что по-другому им нельзя — двум врагам. Он должен убить их? Тарталья срывается с места, материализуя клинки, пока монстры не заметили его. Сейчас не хочется пользоваться стрелами — слишком просто, ему нужен ближний бой, чтобы прочувствовать жар сражения. Смотри же, Люмин. Смотри, как умирают твои подданные. Ему чудится её присутствие, он чувствует её взгляд. Ты знаешь, Царица, как сходит с ума твоё дитя? Тарталья бросается на Мага Бездны и видит за ним сияющую в своей чистоте его Принцессу. Ты знаешь, Моракс, как тонет ребёнок Бездны, в глазах которого ты сразу разглядел это — безумие? Тарталья отворачивается от золотых глаз, и грудь пронзает болью, метафоричной или реальной — он даже не может отличить. Под волной его ярости огненный щит наконец рушится, и Тарталья с упоением пронзает тело монстра клинком своей стихии. Маг Бездны издаёт задушенных вскрик и падает на землю, а Чайльд пронзает его снова, и снова, — он уже мёртв, точно уничтожен, но можно ведь и убедиться — и снова, и до тех пор, когда в месиве из чёрной крови уже не видно пустого места. Руки бессильно опускаются, клинки распадаются водой под сапогами, и Тарталья опять чувствует боль. На этот раз он уже осознаёт, что она реальна, и что с ней надо бы что-то сделать, прежде чем заявляться во дворец. Ты знаешь, Принцесса, как я убиваю их? Так где ты сама? Почему ты не следишь за своим народом? Тарталья цокает языком с некоторым сожалением о том, сколько сил было потрачено на обычного Мага Бездны. Перед глазами плывёт от внезапно навалившейся усталости.

***

Холодные стены Заполярного дворца сливались в одну нескончаемую полосу. Коридоры покачивались перед глазами, в ушах эхом отдавался стук несуществующих каблуков. Периодически он становился навязчивее, и тогда приходилось потрясти головой, чтобы выкинуть раздражающие мысли. Тарталья двигался вперёд, едва ли осознавая своё состояние. Кажется, он терял кровь. Наконец в поле зрения возник манящий подоконник, к которому Чайльд бросился, как к спасительной обители. Он опустился на него, запоздало осознавая, как дрожали от усталости ноги. От холода слегка потряхивало, но непонятно было, откуда шёл этот холод — то ли из дворца, то ли это был озноб от кровопотери. Всё было в порядке вещей, конечно. Первоочередная миссия была выполнена, рана была несерьёзна, шум в ушах… Он втянул носом воздух и прислонился лбом к ледяному окну. Бесконечные тихие снежные просторы заземляли, в какой-то степени. Метель успокаивалась, белые крупные хлопья гипнотизирующе опускались к земле. Реальный стук шагов заставил вздрогнуть и инстинктивно зажать за пазухой рукоять кинжала. Привычка сохранялась даже здесь, в Заполярном дворце, — как будто Фатуи хоть где-то могли чувствовать себя в безопасности. — Ты выглядишь не просто побито, ты выглядишь отстойно, — глубокий голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Я не думаю, что хочу обсуждать с тобой мою успешно выполненную миссию, Розалина, — Тарталья хрипло усмехнулся, убирая руку с кинжала, но не предпринимая никаких попыток выпрямиться. Он искоса глянул на приближающуюся женщину — идеальная осанка, пренебрежительное выражение лица, всё как обычно, в общем. — Ты глуп, но силён. По крайней мере, я думала так, — она остановилась в нескольких шагах от Тартальи. — Но ты словно раскис, о, Царица… Чайльд шумно выдохнул, всё же отлипая от замёрзшего стекла и нехотя опуская взгляд на разрастающееся грязно-бордовое пятно крови на рубашке в районе рёбер. Ткань, использованная как импровизированный бинт, уже пропиталась насквозь, что было довольно неприятно обнаружить. — Почему ты вообще… здесь? — Синьора даже поморщилась, произнося это. Тарталья недоумённо вскинул брови, наконец поднимая на неё взгляд. — Ты разве не должен быть где-то, я не знаю, подальше, как это обычно бывает? — Оу, — он с деланной оскорблённостью приложил ладонь к груди. Сейчас ему было совершенно не до перепалок с этой женщиной. Честно говоря, ещё с самой Лиюэ ему в принципе не хотелось с ней пересекаться. — Не переживай, я как раз приехал за новым поручением. Скоро меня здесь след простынет — знаю, как вы все с нетерпением ждёте этого. — Никому нет дела до тебя, пока ты, конечно, не начинаешь рушить всё вокруг, мальчик. Аякс, глупый мальчик Аякс… — Агх, вы уже дали мне имя Чайльд, так можно хотя бы называть меня по проклятому имени? — руки яростно дрогнули, и Тарталья подскочил с подоконника, чтобы лишить женщину преимущества глядеть на него сверху вниз. Но перед глазами слегка помутнело, поэтому пришлось сразу же прислониться к стене, пока не подкосились ноги. Синьора только дёрнула бровью, наблюдая эту сцену, после чего поджала губы, и в её взгляде блеснула что-то близкое к снисходительной жалости. Она мимолётно глянула на место ранения Чайльда, которое тот упорно зажимал раскрытой ладонью. — Архонты, надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы сдохнуть в коридорах Заполярного, — наконец вздохнула она. — Да, спасибо за заботу, может быть, ты уже скроешься? Здесь есть ещё уйма коридоров и подоконников, уверен, они могут приглянуться тебе не меньше, чем эти. Иди, может, доставай Арлекино, две безумные женщины должны держаться вместе, — Тарталья махнул рукой в даль коридора, уже начиная беспокоиться по поводу своей испорченной перевязки. Возможно, всё же стоило её обновить поскорее. Синьора ещё какое-то время молча сверлила его взглядом — то ли специально, видя, что он уже едва держится, то ли просто хотела полюбоваться на его мгновения слабости. О да, Предвестники обожают это — находить слабости друг друга. Все хотят знать друг про друга максимум, чтобы, в случае сражения, иметь преимущество, но, в то же время, на дух друг друга не переносят, так и сталкиваются с вечным внутренним конфликтом: то ли изучать, то ли отстраниться как можно дальше. — Мне нет до тебя дела, но ты должен выполнять хотя бы те приказы, что тебе дают. Так что изволь быть в форме, — выплюнула Синьора и наконец двинулась дальше по коридору. — Да никому ни до кого дела нет! — прокричал ей в спину Тарталья, когда она уже почти скрылась за поворотом. — Бездна её раздери… — прошипел Чайльд, скатываясь по стене на холодный мрамор. Он не задумывался, в самом ли деле желает ей смерти. Она была неким вечным раздражающим элементом, но казалась неотъемлемой частью этого дворца, этого мира Фатуи.

***

А потом она доказала, что ничто не вечно, так и не вернувшись из страны Вечности. Массивный пустой гроб собрал вокруг себя оставшихся Предвестников, с их ядовитой атмосферой и прежним стремлением уколоть друг друга побольнее. «Почти образцовая семья», — с иронией подумал Тарталья, — «собираемся все вместе только на чествовании своих новых членов да на похоронах». Предвестник всегда должен быть готов умереть. Но как это было? Как она могла смириться с этим? Вот так запросто приняла божественный приговор чужого архонта? Вот так просто… исчезла? Едва ли кто мог искренне скорбеть о Розалине, едва ли кого хотя бы немного выбила из колеи её смерть. То же поведение Скарамуччи заботило многих куда больше. Но осознать, что всё так резко меняется? Что по-прежнему уже не будет? Тарталья не хотел, чтобы менялось что-либо, но чувство, как в Фатуи проникают эти колебания, мелкие трещины, не давало ему покоя. Все расположились по залу неравномерно, на приличном расстоянии друг от друга, разрозненная кучка сильнейших воинов Снежной (а то и всего Тейвата). Арлекино, возможно, единственная, чьи искренние мысли наиболее подходили к ситуации — погибшей при исполнении нужно было отдать почтение. Коломбина была… просто собой, и этим почти пугала. Её высокий голос эхом отскакивал от ледяных стен, она не обращала внимания ни на кого и не замолкала даже когда кто-то начинал говорить. Её песнь совершенно чужеродно звучала здесь, девушка почти лежала на мраморной крышке пустого гроба, словно не понимала вовсе, где находится. Но она понимала, и от этого становилось только ещё больше не по себе. Им не привыкать. Предвестники всегда ходят под руку с безумием. Чайльд глянул в сторону Пульчинеллы и повёл бровью, когда встретился с ним взглядом. Тот ободрительно кивнул ему и чуть ли не подмигнул, прежде чем повернуться обратно к гробу. Тарталья подумал, что, если бы у него была возможность сразиться со всеми Предвестниками по очереди, номер Пятый был бы в конце списка. Сам он размышлял о том, что не представляет, как однажды сам может оказаться в подобном гробу, в окружении своих «товарищей». Быть убитым, причём даже не в сражении? Почти казнённым? Он точно не допустит этого. Видишь, Принцесса? Я жив. Ты видишь? Ты видишь меня? Я — жив. Он внутренне содрогнулся, но уже не удивился, когда его мысли вновь вернулись к одному. Я силён, на меня нельзя смотреть свысока, ты слышишь, Принцесса? Я всегда выстою. Эта болезнь поглощала его, изнутри разъедала. Люмин, Люмин, Люмин… После завершения официальной церемонии Тарталья почти моментально смылся к себе в кабинет. В том склепе вообще мало кто планировал задерживаться. Возможно, разве что Коломбину придётся оттаскивать силой. В ушах до сих пор звучал её звонкий голос — странная болезненная песнь, которая теперь отдавалась в голове, как отдавалась в могильных стенах. В своём кабинете Тарталья не был с момента прошлого визита в Снежную — месяцы назад. На столе до сих пор пылилась кучка нераскрытых писем, и рядом — один конверт со сломанной печатью. Тоня. Её письмо было давно прочитано несколько десятков раз и убрано к остальным, более ранним — Аякс хранил их все по какой-то непонятной ему самому причине. Он почти не перечитывал их — всего пару раз, когда привычные устранения врагов Фатуи проходили особенно безжалостно, на руках ещё виделась недавно отмытая кровь, в носу стоял её запах, а Чайльд почти переставал чувствовать себя Аяксом. На самом деле, последнее происходило слишком часто, но только иногда он вдруг остро ощущал потребность вспомнить о тех, кто видел его совсем не таким, каким он являлся уже годы. Иногда… это было приятно. Будучи на службе в Снежной, он скучал по своей семье даже больше, чем когда его направляли подальше, в другие страны. Не иметь возможности попасть домой, находясь за тысячи километров от него — это одно, а бывая в часе езды — совершенно другое. Он стабильно получал развёрнутые душевные письма от Тони, иногда — суховатые письма отца, которые в основном состояли из вопросов о состоянии здоровья и, кратких дежурных, — о службе. Тарталья понимал, что семье совершенно не хотелось узнавать подробности деятельности сына как Предвестника Фатуи, и порой ему даже казалось, что отец просто пытался оценить по ответам сына об уровне его вменяемости. Действительно, никто не мог остаться в своём уме, прослужив в Предвестниках хотя бы несколько лет. Иногда Тарталья думал, что ещё немного, и он перестанет быть желанным гостем в доме родителей. По крайней мере, по мнению отца. Считает ли он, что Аякс может нанести вред своим братьям и сёстрам? Что свихнётся окончательно и доведёт до абсолютного безумия свою жажду убийств? Тарталья стиснул челюсти и постарался гнать такие мысли прочь. Отец боялся его, но он знал, как Аякс привязан к родным. Он знал условия, на которых он служит Царице, и знал об одном очень важном пункте — не трогать семью. И их навещал Пульчинелла. Младшим он нравился. Это должно было пугать, наверное, но Тарталью успокаивало. В конце концов, наступит ли на самом деле день, когда она перестанет себя контролировать? Когда Бездна завладеет им, когда он вдруг не сможет вернуться из формы короля демонов с такими минимальными последствиями, как обычно… Осознают ли сами безумцы, что они безумны? Есть ли какая-то грань, когда они уже не могут отличить нормальное от непозволительного? Может ли крыша окончательно съехать незаметно, так, что человек даже не будет подозревать о том, что он уже не является адекватным? Он думал, насколько безумные люди могут быть привязаны к своей семье. Он вспомнил Люмин — яркой вспышкой в голове мысль о том, как преданно брат её ищет, и — вдогонку — как она его любит в ответ. Можно ли считать Люмин нормальной? А кого вообще можно? Тарталья с ужасом ловит себя на том, что представляет Люмин за своим семейным столом. Его пробивает судорогой от этой мысли, приходится вжать ноготь большого пальца в кожу указательного, как мантру повторяя: она чужая, она враг, она враг, она воплощение Бездны- Это немного помогает, но теперь воображение сворачивает в другую плоскость — а что, если бы всё было иначе? Какой была бы Люмин, не свяжись она с Бездной? Тарталья часто задавался этим вопросом касательно самого себя, но про Люмин мог сказать точно — она бы не сильно изменилась. Она была слишком стойкой даже для Бездны, поэтому встала во главе, поэтому она — Принцесса. Нельзя было точно сказать, какими силами на самом деле обладали золотые близнецы, но они были уникальны, оба. Воспоминания об Итэре потащили за собой и воспоминания об их славной схватке. Было бы увлекательно сразиться с ним ещё раз — соперник из него вышел отменный. Но почему-то опять настигало опустошающее понимание — с Люмин он сражаться не хотел. Он знал, что со второго раза победить не выйдет, и мог бы пытаться снова и снова, мог бы выучить все её приёмы, начать видеть её насквозь, как она видит его… Мысли об этом не приносили ни должного удовлетворения, ни предвкушения — ничего, кроме скребущей пустоты. Её хотелось узнать, её хотелось понять, до жажды хотелось, но не так — не через сражение. И от этих противоречащих его природе чувств Тарталье так отчаянно хотелось её убить. Если он просто убьёт её, прервутся его беспокойства, галлюцинации, а ещё он будет знать, что уничтожил врага. Итэр… Итэру об этом знать необязательно. Он не будет видеть Люмин так, как видит её Тарталья — никто не будет. Как видит он… Он желал ещё раз её увидеть. Потому что это несправедливо — она была с ним постоянно, но он не видел её по-настоящему слишком давно, и до сих пор она не отпускала. Тарталья вышел в метель с чётким пониманием, куда идёт. И знакомые руины встретили его прежней тяжёлой тишиной. Но воздух пропах новым, как пропитывается после грозы запахом электричества. Здесь часто открывались порталы, ведущие вниз. Она часто бывала здесь. Тарталья нервно сглотнул, вдруг забыв, для чего явился сюда. — Что ты здесь делаешь? Он рывком обернулся — она стояла в паре десятков метров за ним. Она реальная ощущалась иначе, и почему-то её реальную, стоящую на отдалении, не так отчаянно хотелось уничтожить. — Зачем ты пришла сюда? — выговорил Тарталья, с трудом устанавливая контроль над самим собой. Люмин неспешно приблизилась и остановилась возле ровно расколовшегося камня. Она выглядела уставшей. Впервые он видел её такой — настоящей и уставшей. В груди зашевелилось чуть ли не беспокойство, и пришлось прикусить язык, чтобы не вырвалось неуместное «Что случилось?» или «Ты в порядке?». — Прости? Ты ждал кого-то другого? — Люмин, усмехнувшись, опустилась на камень, будто специально расположившийся как раз таким образом, чтобы было удобно на него сесть. Тарталья медленно выдохнул, чтобы не выдать, как им постепенно овладевала дрожь. Тебя ждал. Только тебя. Но где ты была? Всё это время, где ты была? Ты же знала, что я ждал тебя. Ты знала, как сильно… — У тебя кровь на рукаве, — буднично бросила она, кивнув на его левый манжет. Тарталья недоумённо приоткрыл рот и опустил взгляд на рукав. — Это старая, — бросил он, снова поднимая глаза на Люмин. Сейчас или никогда… — Твоя или чья-то? — она невозмутимо продолжала свою дежурную беседу, то ли действительно из какого-то странного интереса, то ли из желания заполнить тишину, не давая Тарталье перехватить инициативу разговора, то ли по какой-то другой, ей одной понятной причине. — Зачем ты это делаешь? — не выдержал Тарталья, в несколько шагов приблизившись к ней. Зачем ведёшь себя как ни в чём не бывало? Проявляешь это ненужное участие, свою безэмоциональную доброту, словно мы… Кто мы друг другу? А обязательно быть кем-то друг другу? — раздался в голове её голос. Слова, которые она никогда ему не говорила, но сказала бы, обязательно, задай он ей те вопросы, что настойчиво крутились в мыслях. — Мы сами по себе, отдельно друг от друга, тебе этого недостаточно? Люмин тяжело вздохнула, и усталость теперь ярче проявилась на её лице. Она была здесь, сидела перед ним, и, чем бы она ни руководствовалась, она снова добровольно пришла к нему. — Чего ты хочешь, Тарталья? — уже третий вопрос в пустоту в этом бессмысленном диалоге. Увидеть твою кровь на моих руках. Скажи это. Убить тебя. Скажи это. Больше всего хочу, потому что тебя не должно быть — вообще. Скажи. — Я хочу… — он с судорожным выдохом подался вперёд и переплёл свои пальцы с её, отчаянно вглядываясь в бледное лицо, будто на нём могли найтись подсказки. Пальцы Люмин дрогнули, и короткие ногти впились в кожу тыльной стороны ладони Тартальи под ними. — Ты сам не понимаешь. Мне жаль тебя, прости, — её голос звучал едва слышно, — я хотела увидеть твоё безумие. Тарталья не стал держать, когда она высвободила руку и поднялась с камней, отходя назад. Он тоже распрямился, но не последовал за ней. — Что ты хочешь сказать? Бросаешь меня теперь? Опять сбегаешь? — выдохнул он горько, но без капли удивления. Хотел понять её? Это ведь изначально было невозможно, и каждый раз, когда разгадка крутилась совсем рядом, она в итоге ускользала ещё дальше. — Тарталья, — она говорила почти мягко, но всё равно — без эмоций, проходя среди руин как их естественное продолжение и проводя рукой по пыльным камням, — если доживёшь, столкнёмся с тобой как-нибудь ещё. Уже вынужденными врагами, в день, когда ты действительно пожалеешь, что не смог лучше пытаться меня убить, и когда я пожалею, что вообще познакомилась с тобой. — К чему ты клонишь? Ты думаешь, я не смогу выступить против тебя? — возмущённо выкрикнул Тарталья, прерывая её слишком спокойную речь. — Я думал, ты сама мне говорила о том, что осознаёшь мою верность Царице! В его жизни ему нужны были только сражения, новые противники, новые победы, ощущение невероятного удовлетворения, растекающегося по венам. Его семья — за стеной этой жажды битвы, для неё выделено отдельное место, и она неприкосновенна. Он не был полностью домашним человеком, и никогда больше не станет. Ему нужно было другое — холодный ветер по щекам, острые камни руин, тяжесть оружия в руке, ощущение превосходства над противником. Она — Принцесса с золотыми глазами, противоположность её брату, до костей пропитанная тьмой, — не изменила его. Но она была каплей чего-то отравляющего, заполняющего трещины, но не исцеляющего в полной мере. Она была чем-то неразгаданным, но в то же время невероятно простым, от неё исходила аура того места, при воспоминании о котором Тарталье хотелось вспороть себе глотку и выдернуть пропитавшиеся грязной чернотой внутренности, но что-то другое, сильное, выделяющееся, заглушало эту тьму, и это восхищало — столь невероятный контроль. Бездна никого никогда не щадила. Она магнитом тянула к себе своих детей, потому что никому и никогда не удавалось навсегда бежать из неё. Она не отпускала. Тарталья не мог сказать, что нуждался в Люмин, потому что это отвратительное слово означало слишком человеческую привязанность, а он не мог больше испытывать её. Не к Принцессе, которую должен был убить. Влечение… — Тебе не нужно это, — отрезала она, словно услышав его мысли, и сердце будто в один миг разорвали пополам, оставив истекать кровью. Просто вдруг стало тяжело. Воздух разрезал портал, рваные края переливались фиолетовым с чёрным, и эти цвета сливались в глазах Тартальи в удушающе-бордовый. Он мог уже даже не смотреть, всё равно знал, что было за ним. Это было невозможно, но холод и смерть словно подули на него из портала, в очередной раз выдёргивая старые, но до сих пор свежие воспоминания. Люмин вдруг замерла. Тарталья не дышал. Она повернулась к нему, фиксируя взгляд на его лице. — Передай… — слово повисло между ними в воздухе, время замерло на долю секунды. Она была маленькой, с бледным лицом, стеклянными глазами, но внутри неё горел огонь, который был виден почти физически, просвечивал через белую грудь, окутывал мрачным сиянием коротко обрезанные волосы. В этот момент она была просто живой. А потом, резко, всё оборвалось, края портала сомкнулись, исчезая, и перед глазами остались только серые камни руин. Непроизвольно дёрнувшаяся рука тянулась к ним, и Тарталья сморгнул, в недоумении глядя на неё. Что он хотел достать в этих камнях? Ему не нужно было время, чтобы осознать, он просто знал — Люмин управляла этим порталом, и она ушла сама, не просто не успела, а решила не договаривать. Просто решила уйти. — Оу, — легко выдал Тарталья, поражённо глядя на раскрытые ладони и почему-то ожидая увидеть на них кровь. Обычно люди исчезали, пронзённые его клинком, когда его смертоносная вода, что в руках многих становится исцелением, смешивалась с алым, а он сам с горящим в глазах возбуждением смотрел на поверженного противника. Но крови не было. Руки были чисты. И камни были чисты. Только комок чувств в груди казался испачканным — плотный мазок чужой краски прямо по центру, который хотелось стереть, смыть, вырезать, убрать любой ценой. Как ничтожно маленькое тёмное пятно на идеально белой поверхности. Убрать. Из горла вырвался хриплый смешок. Тарталья призвал водяные клинки, блаженно утапливая пальцы в их гибкой текстуре. Враги. Она смотрела с интересом. Он чувствовал бурю, не накрывающую с головой, а взрывающуюся внутри. Стук каблуков по плитке, меч в ледяной груди, в его груди. Кровь изо рта, но необъяснимое желание остаться, непреодолимая тяга к ней. Она не могла сломать его, он был переломан уже столько раз, что его неправильно сросшиеся углы просвечивались через кожу. Она сделала хуже — оставила след, а он ненавидел следы. Он никогда не подпускал к себе никого, за эту стену нездоровой любви к сражениям. Ей удалось дотронуться аккурат центра этой стены. Это не помешало бы ему убить её. Это мешало сохранять безразличие. Он привык к её давящей атмосфере так быстро, она въелась ему в кожу, так благоприятно принятая давно таящейся в нём Бездной. А она решила разорвать всё, резко, как вырывают древко стрелы из раны, только — вот незадача — он уже сросся со стрелой. Разорвать, потому что ему не нужно это. Он нуждался в ней. Смех вырвался неожиданно и неестественно, но он утонул в нём, как в спасении. Не нуждался. Он почти ни в ком не нуждался, и Бездна — то, с чем он боролся, что нужно было уничтожить. Безумный мальчишка стоял ярким пятном посреди серости развалин. Он очнулся из сна, делающего мир вокруг него другим, мутным и неоднозначным.