Птицы

      Спроси кто Робера прямо сейчас, чем пахнет счастье, он бы ответил — тихим деревенским вечером, почти ночью, когда темнота опускается на некошеный луг и щекочет листья; запахом простого ужина на большую семью, сцепившимся намертво с ароматом диких трав и цветов, ещё не знавших букета. Никто не спрашивал, и он не отвечал, хотя в голове толклись самые нелепые сравнения и так и рвались с языка. Ни возбуждение перед боем, ни пьянящее чувство свободы, ни даже самая сильная скорбь — ничто не могло сравниться с предвкушением счастья, почти ничто… кроме тайны этого счастья. Ни сопровождавший его отряд, ошалевший от очередного сумасшествия своего монсеньора, ни ошарашенный внезапным вниманием к хозяйке Эпий, ни эти глупые куры, которые перебегали тропу… пришлось пропустить, он же не настолько умом тронулся, чтобы давить кур… Никто из них не знал, что он сейчас чувствует, и это не гордыня — Робер и сам толком не знал. Если б ему подсказали, он бы с радостью ухватился за спасительный прутик, но здесь не было Бертрама с Левием, чтобы разжевать Иноходцу его собственные смятения. И не надо! Сейчас они не нужны… никто не нужен, кроме неё.       Хлопанье крыльев показалось громче шума, который они подняли своим внезапным налётом. Смущённый Дювье придержал коня, Робер даже не подумал. Не мог… Марианна слишком близко, чтобы он на кого-то озирался; закатные твари, может же он хоть сейчас смотреть только на неё, и чтобы никого больше во всём мире не было?! Ненадолго, ведь заботы и беды никуда не денутся, лишь на одну ночь и ещё на одну вечность — вечность, которой им не хватит, но всё лучше, чем терзаться от неизвестности, хотя последнее время он был до неприличия спокоен. Потому что знал — она здесь, пускай это «здесь» только сегодня явилось перед глазами в виде тихих Уточек.        — Герцог Эпинэ!.. — ну, герцог, и что? Он до боли в глазах всматривался в чужие окна, очевидно, тот самый дом ещё не показался впереди. — Герцог… сударь, да постойте же.        — Что такое? — Робер заставил себя сосредоточиться, хотя сейчас, прямо сейчас, это стоило всех усилий. Пожалуй, скажи ему, что в Олларии снова загорелось, и то не вздрогнул бы…        — Хозяйку вы кличете, — сконфуженный малый боялся смотреть в глаза. Что-то тревожное глубоко внутри царапнуло и подало голос, но пока тихо. — Так…        — Так что? Что-то с ней, ты хочешь сказать?!        — Вам которая нужна-то, сударь?..       Пришлось остановиться. У Эпия лицо было такое, словно он подглядел что-то ужасно неприличное, да и бормочет еле слышно… Сделав над собой очередное усилие, скорее из страха ошибки, чем по необходимости, Робер твёрдо сказал:        — Мне нужна Марианна.       Кто бы знал, сколько в этих словах!.. Провожатый услышал своё. Из сумбурного лепета Робер с горем пополам уяснил, что Эпий знает что-то не то, но он, Эпий, ни разу в жизни не подслушивал чужих разговоров и вообще честный малый. Совместными трудами с подоспевшим и не менее озадаченным Дювье установили, что речь шла о секретах барона Констанса — Робер начал понимать, и понятое ему не нравилось, да и пошло бы оно к кошкам. Пошло бы… До боли, до дрожи в руках знакомая фигура шла навстречу, шла и замерла, увидев всадников. Больше не существовало ничего. Марианна, Марианна, его Марианна! Здесь — и настоящая, это ведь не сказка, не сон, иначе Дювье давно разбудил бы.       Робер не помнил, как он спешился, что сказал, кому всучил поводья, от кого отмахнулся рукой. Нетвёрдые ноги худо-бедно вели вперёд, а в уши словно набили ваты, в глаза — насыпали песка, всё вокруг рябило и молчало, и только женщина в простом деревенском платье была настоящей. Она молчала и не улыбалась, в глазах отражались луны, побелевшие пальцы сжимали плетёную ручку… Всё это длилось не более секунды, но Робер никогда не переживал столь долгого мгновения. Столь вечного…       Время продолжило течь, вернулись звуки, что-то плеснуло у реки одновременно с громким кукареканьем с соседнего двора. Когда Марианна бросила корзинку и шагнула ему навстречу, за её спиной стаей взлетели птицы.

***

      Барон настаивал на встрече, объяснениях и хорошем ужине. Барон был послан к Леворукому. Когда они, смеясь, красноречиво скрипнули засовом, Коко сдался и ушёл, напоследок продекламировав что-то насчёт самой высшей в мире силы. Вот тут он прав! Нет ничего сильнее любви, нет и быть не может… Они почти не говорили, глядя друг на друга, как в первый раз, и касаясь осторожно, будто мираж мог вот-вот рассыпаться или лопнуть. Не лопнул, оказался настоящим, горячим и живым, пахнущим травами и ветром. За окном крякали утки — до глубокой ночи, когда все в доме затушили свечи…       Скрип половиц за дверью и незнакомый вид из окна заставили Робера очнуться. Его словно вытряхнули в ледяную воду из тёплого уютного кресла. Собственно говоря, что это за дом и почему он здесь… вот так и прямо сейчас?        — Мне этого не хватало, — низкий хрипловатый голос над самым ухом напомнил о лучшем из снов. Робер повернул голову, чтобы снова увидеть лежащую рядом с ним женщину. Марианна распустила простую причёску, но оставила цветок в волосах.        — Мне тоже.        — Я не о том… Твоё лицо. Ты ведь только что понял, что не знаешь, где находишься, — она приподнялась на локте, с нежной пытливостью заглянув ему в глаза, и рассмеялась едва слышно. — Угадала! Хочешь знать?        — Нет, — честно отказался Робер. — Ничего не хочу. Всё, что я хочу, уже здесь…        — Тебе будет интересно… с утра. Некоторых вещей о дорогом Коко я не знала сама, хотя, конечно, подозревала. Трудно было не заподозрить… Тебе повезло с любопытным провожатым, иначе бы меня не отыскали.        — Барон помог бы!        — Не была бы так уверена… — Марианна помолчала, чуть потемневшими глазами глядя сквозь него, затем улыбнулась: — У всех свои причины быть теми, кто они есть. Ты прав, забудем до утра.        — Или вообще забудем. Мне плевать, что там у барона, лишь бы он позволил нам… — Тёплые губы заставили его замолчать. Робер поддался, со всей горячностью отдавая оставшегося себя этому поцелую, но всё же договорил: — Ты здесь и в безопасности, это всё, что важно. Даже если тебя выгонят, я просто заберу тебя с собой… Нас больше ничто не остановит, ничто и никто!        — Когда ты так говоришь, я тебе верю, — шепнула Марианна и невесомо коснулась седого виска. — Но ты не хочешь узнать, как мы выбрались? Из столицы?        — Сейчас?..        — Когда угодно, но я не могу не сказать сейчас… Ты слышишь сов?       Он честно прислушался, стараясь не дышать и не шуршать подушками. Наверное, выглядело это забавно — Марианна не удержалась от улыбки, и это шло ей больше всех рубинов мира.        — Слышу. Ухают где-то вдалеке… Это важно?        — Для тебя важно, что я здесь и в безопасности, для меня важно всё, что связано с тобой. Эта кривая свечка, которая нам светит, эти птицы… Робер, — она понизила голос и теперь говорила не громче ночи, — в один момент мне показалось, что я умираю. Там, тогда…        — Не говори так! — он схватил её за руки, будто стремясь удержать покидающую тело душу. Руки оставались тёплыми и живыми, они помнили недавние ласки и просили ещё.        — Но я скажу, и ты услышишь, — Марианна была непреклонна, так же она смотрела в столичном доме Коко, рассказывая о малой части своего прошлого. — Я всегда боялась старости, не смерти, и это не показалось страшным, скорее… внезапным, словно нежданный гром. Вокруг стало очень тихо… Из меня никудышная рассказчица. Тебе, должно быть, неинтересно это слушать.        — Мне интересно всё, что связано с тобой, — заверил её Робер. Почти не лукавя: боль и страх остались позади, и пусть она лучше вспомнит в последний раз и отпустит, чем будет молчать и тащить на себе лишний груз… Проклятье, так через другого человека и увидишь себя. — И я могу уже не бояться. Могу же?        — Конечно… — она рассеянно поглядела в тёмное окно. Ночь ответила уханьем. — Первое, что я услышала, когда пришла в себя — то были птицы. Не бойся! Я не теряла сознания, хотя я не уверена, что со мной было в самом деле. Всё вокруг умерло, хотя я видела своих спутников, и очень чётко — графиню Савиньяк… Она была рядом, но будто за сотни хорн от меня. Как ты.        — Я тебя понял… — Что-то такое же он испытал сам несколько часов назад, когда они встретились. Только у Марианны не было того самого силуэта перед глазами… он опять оставил её одну!        — Только у меня не было тебя, — повторила она, — поэтому, наверное, и явились птицы. Не крики с пожарищ, не голос графини, не что-то ещё… Сейчас мне кажется, что это чирикали воробьи, но разве воробьи достают с того света? Неважно. Я же птичница, помнишь? Вот меня и нашли птичьи голоса. Тебе смешно?        — Я даже не улыбаюсь. Хотя я рад… Птицы, да хоть мухи, кто бы тебя ни вытащил — я им благодарен. Ты хорошо себя чувствуешь?        — Конечно, — добрая, чуть снисходительная улыбка, ей к лицу. Кажется, прежде она так не улыбалась — или он посмел забыть? — Это было что-то другое, Робер. Будто смерть скользнула по мне с самого края, но её спугнули птицы. Всё-таки смешно и глупо, а ты молчишь!        — Нет, это я дурак… Но мне кажется, я тебя понимаю. Насчёт смерти, что прошла мимо… Пусть идёт дальше, слышишь? У неё и без нас много дел. Мы будем живы и счастливы…        — И свободны, — подхватила Марианна, отбирая у него подушку и заодно дурное настроение, тяжёлой волной ворвавшееся в голову. Стоило расслабиться… — У тебя — война, а у Коко — жена. Ты ещё не понял?        — Понял, — соврал Робер. — Воевать нам ещё долго. Если не всю жизнь…       Мы будем вместе вопреки — этого он сказать не сумел. Как бы ни была права графиня Савиньяк, он не мог позволить своим невзгодам дотягиваться до Марианны. Через него… Но ведь они неразрывно связаны и без того, что любви чужой брак и вечная война?!        — О чём ты думаешь?       Марианне нужно было рассказать о неслучившейся смерти — теперь она глядела, как прежде, перебравшись ему в ноги и заманчиво играя прядью своих волос. Не невинно-кокетливый жест и не призывный — родной, естественный, спокойный. Здесь, в простой, бедно обставленной комнатушке всё казалось чужим; только женщина, которую он любил, не изменилась в лице — она была той, кого он однажды увидел, увидел по-настоящему и больше никогда не сможет забыть. Марианна кивнула, будто прочитав его мысли, отбросила за спину волосы и очень знакомо подалась вперёд.        — О птицах, — признался Робер и закрыл глаза. Стало тепло. — Они тоже живы, счастливы и свободны.