the best thing is always you

      Чанбин, в принципе, никогда сильно не обижается на шутки ребят про свинку и тому подобное. Атмосфера в группе была такая, что никто всерьез не пытался задеть кого-либо обидными словами, а шутейки всегда балансировали между иронией и сарказмом без попыток надавить на больной мозоль из вредности (хотя иногда, конечно, и бывало) или по сценарию.       Но только сегодня Чанбин чувствует себя уязвимым от совсем обычных, давно привычных насмешек. С тех пор, как они разъехались по разным общежитиям, он слегка набрал в весе, и дело было не только в том, что среди их четверки не было никого, кто бы достойно готовил (рамён Чана надоел всем после недели такого образа жизни), и им пришлось пользоваться услугами доставки. Дело было еще и в том, что он переживал за Феликса.       Ни для кого не секрет, что в стрессовых ситуациях человек обычно не контролирует количество съеденного. И, если все поглощенные Чаном или Хенджином калории слетают, как пух, то организм Со как будто противится этому. Никакие тренировки и изматывающие прогоны перформансов для премий не помогают, и обещанный когда-то давным-давно стэй пресс, увы, с каждым днем все сложнее реализовать. Такой образ жизни потихоньку начинает вселять в него неуверенность в своем теле, и в первую очередь он думает о том, как к этому относится Феликс.       Он никогда не озвучит этого вслух менеджерам или стаффу, но он до глубины души не согласен с распределением мемберов по квартирам, и даже не потому, что хотел Феликса к себе, под теплое крылышко, — а потому, что Ликс правда стал со временем довольно хмурым и неулыбчивым.       — Я скучаю по тебе, хен. Я скучаю по нам.       Феликс, на самом деле, скучает по всем. По Чану, по Джисону, по их «семейным» посиделкам ввосьмером в гостиной после изнурительного расписания, когда хены уходили в ближайший маркет и возвращались с ящиком пива, а затем они все играли в истинно корейские игры, в которых Ликс как был, так и остался нубом. Это единение будто испарялось каждую секунду, проведенную по разные этажи. И Чанбин как никто другой его понимал.       И как хорошо, что после выступления на фестивале MBC компания дала им передышку в несколько дней перед интенсивными тренировками и прогонами к стейджу в Дубаи, а затем и к туру. Естественно, никто соблюдать состав общежитий и не собирался. Просто в какой-то момент Джисон оказывается в другой квартире, а на пороге комнаты Чанбина Феликс обнимается с подушкой и одеялом наперевес и сверкает веснушками направо и налево.       Они перетаскивают матрас из комнаты Хана («испачкаете — я вам задницы надеру, понятно?») и, насколько позволяет небольшое пространство комнаты, делают двухместную «кровать» на полу, стаскивая на пол и матрас Чанбина.       — Я не уйду отсюда в ближайшие три дня, и мне все равно, что скажут менеджеры.       Решительность в блестящих глазах Феликса передается и Чанбину, и вот уже заканчивается второй день отдыха. Младший лежит на животе и, зевая, пишет в баббл стэй, пока Чанбин не отрываясь смотрит на его профиль. Созвездия веснушек на щеках всегда завораживали, и в неярком свете настольной лампы и едва мерцающего экрана айфона они выделяются еще сильнее. Крошечные рыжие пятнышки забираются даже на ушки, и Со не в силах отказать себе в желание в сотый раз, кажется, дотронуться до них.       Ликс хихикает.       — Щекотно, хен.       — Я люблю твои веснушки, — шепотом говорит Чанбин, прислоняясь лбом к плечу парня, и прикрывает глаза. Кожа Феликса после душа пахнет мятным авокадо (новое развлечение их общежития — смешай все гели для душа в один) и немного корицей — бегал к Минхо в свободную минутку испечь очередной кулинарный шедевр, пока трирача в полном составе отрабатывала совместный номер для EXPO, потому что работу никто не отменял, пусть у них и маленький отдых. (На кухне в небольшой коробочке еще осталась пара печенюшек). Он пахнет так по-родному, что у Чанбина зубы сводит от того, что он все реже может наслаждаться такими моментами.       — А я люблю твое пузико, — мягко отвечает Феликс, кладя телефон под подушку и просовывая свои маленькие пальчики сквозь все еще влажные высветленные пряди волос старшего.       Чанбин отстраняется, непонимающе глядя на Ли.       — Да брось, я не глухой и уж тем более не слепой и вижу, как ты стесняешься этого, — улыбается Ли, коротко чмокая старшего в губы. — Ты мне нравишься таким, какой есть, и мне нравится все, что ты делаешь для меня. Ты стараешься изо всех сил, и мы, конечно, договорились не вспоминать прошлое…       — Давай не будем об этом, — отводит глаза в сторону Чанбин, перебивая. — Хорошо, как скажешь, — хмыкает Ликс. — Помнишь ту косичку?       Со кивает, вопросительно приподнимая бровь.       — Я знаю, что ты просил Хенджина научить тебя плести косу. И нет, я сам догадался, так что не руби сгоряча, — опережает поднявшееся было в груди негодование младший. — Все эти мелочи невероятно важны для меня, понимаешь? Я люблю их, так же, как ты любишь то, как я выражаю свои мысли, поэтому не смей вообще думать о том, что в твоей внешности что-то не так.       Чанбин почти открывает рот в замешательстве, но вовремя себя останавливает. Феликс безоговорочно прав: ему действительно до чертиков нравится это.       — В конце концов, не обязательно нам двоим иметь пресс. Мне кажется, с этой тяжелой ношей справляюсь и я один.       Чанбин фыркает и начинает смеяться, принимая сказанное Феликсом. Он, конечно, по щелчку пальцев не перестанет загоняться, но уже сам факт того, что любимый человек прямо говорит о том, что кажущиеся в его собственных глазах изъяны ему нравятся, дороже любых сокровищ всего мира.       Ведь Феликс — его личное сокровище.