i., Цветок гречихи — фанфик по фэндому «GOT7», автор merOlezz, Бог жесток. Впервые он услышал это, когда ему было пять. AU 1950-х годов, в котором Джебом ...

i.

5 января 2022 г., 22:04

Настройки

Бог жесток. Впервые он услышал это, когда ему было пять. Тогда это ничего не значило. Бог для него был понятием далёким, так же как и жестокость, что будет существовать в течение многих последующих лет. Пак Джинён сидел на сотканном вручную ковре в их гостиной, двигая деревянный поезд взад и вперёд произвольной дугой, в то время как на диване поник его отец, а мать тихо смотрела. — Бог так жесток, — плакал его отец, согнувшись в поясе. Мать провела рукой по его голове, и глаза её были такими же мокрыми от необъяснимых слёз. Его сёстры, старше его на три и пять лет, прятались в своих спальнях и плакали, обнявшись. Он не чувствовал печали, только замешательство. Голова склонилась, как у щенка, на которого он так сильно походил, что он отложил свой поезд и почувствовал необходимость спросить. Однако Джинён знал. Его дед, отец его отца, умер в тот день. Смерть тоже была понятием, которое было ему так же чуждо, как языки тех странных людей, которых он иногда видел на улицах, прежде чем спрятаться за юбкой своей матери. Но его воспоминания о дедушке были смутными. Отдалёнными. Его дед был стар. Пережиток давно забытой эпохи, раздавленный в пыль сапогами времени и завоеваний. Они жили хорошо, цепляясь за остатки того, что значит быть семьёй янбан, и поэтому он не мог до конца понять, каково это — чувствовать себя одиноким в комнате со своей женой и сыном. Он поднял глаза. — Папа, почему ты плачешь? — Потому что мне очень грустно. — Почему ты грустишь? — Потому что твой дедушка умер. Мой папа. Джинён посмотрел вниз. Он был сбит с толку. Смерть всегда была для него лишь плохим окончанием сказки. И всё же он чувствовал, как в груди у него потягивает тупая боль, которая обычно возникает, когда он устаёт или попадает в беду. — Может быть, он просто заблудился в гречишных полях, — предложил он с детской искренностью, полной надежды. Его отец поднял глаза. Он был неузнаваем от горя, но это было его лицо, выражение которого теперь останется с ним навсегда. Шмыгая носом, он попытался улыбнуться своей отцовской улыбкой. — Ты поищешь его для меня, Джинён-а? — Да, папа, — немедленно ответил ребёнок и выбежал из дома. Гречишные поля, на которых Джинён хотел найти своего дедушку, были прекрасны. Они простирались на многие мили по непрерывной сельской местности, за исключением развилки грунтовой дороги, ведущей из деревни в городок. Океаны мягкой зелени усыпаны белыми бутонами крошечных цветов, которые иногда отказывались цвести. Небо в тот день было голубее, чем он когда-либо видел. Он забрёл в гречиху, скользящую взад и вперёд по обнажённой коже его голеней. Джинён сначала посмотрел на облака, затем на поле, расстилающееся перед ним, как простор самого неба, затем снова на облака и почувствовал головокружение, когда пространство потянуло его в двух направлениях. Ветер, который что-то нашёптывал ему и рисовал узоры на его коже, развевал его чёрные волосы перед глазами, когда он шёл и звал кого-то, кто никогда его не услышит. — Дедушка, — позвал он тонким голоском, подхваченным воздухом и унесённым прочь. — Дедушка! Где ты? Папа ищет тебя! Дедушка! Ему казалось странным, что такой высокий и худощавый человек, как его дед, мог заблудиться здесь, в поле, когда Джинён сам без проблем находил дорогу. Он сморщил нос, делая глубокий вдох, чтобы крикнуть ещё раз. Все его попытки были тщетны, но он не прекращал. — Дедушка! Где… В это время года гречиха была невысокой. Она едва доходила ему до колен, почти ничего не скрывая, но, тем не менее, он был поражён, издав пронзительный крик, когда тёмная макушка выглянула из глубины травы всего в нескольких ярдах от него. Он почувствовал тот же знакомый прилив жара и боли в груди и попытался проглотить это чувство, когда лицо, похожее на его собственное, уставилось на него раскосыми глазами из-под чёрной копны волос. — Эй, — заговорил другой мальчик, и его голос был словно жевательная конфета, которую Джинён так жаждал каждый раз, когда его отец уезжал в город, — ты чего кричишь? Джинён шмыгнул носом и по-детски надулся. — Я ищу своего дедушку. Ты видел его? Мальчик выпрямился. Он был выше его самого и одет, как он, в синюю школьную форму, которая заканчивалась прямо над его коленями, пунцовыми и исцарапанными. Глаза, напомнившие ему кошку, которая шипела на него из-под кровати его сестры, по-совиному моргали, глядя на него из-под чёлки. Ткань его одежды была запачкана в пыльце и земле, словно до этого он катался по полю. Он был странным мальчиком. Другим. Джинён чувствовала себя по-другому в его присутствии. — Почему твой дедушка должен быть здесь? Звучание корейского языка из уст чужака осчастливило его. Он устал слушать густой, как патока, незнакомый японский от своего учителя и одноклассников. — Не знаю. Мой папа сказал, что он мог потеряться здесь и что я должен его поискать. — Это тебе папа так сказал? Джинён кивнул. Он странно чувствовал себя обязанным рассказать этому мальчику правду. — Твой дедушка умер, — небрежно выдал мальчик. И всё же, услышав эти слова от кого-то другого, это не стало казаться ему чем-то правдивым. — Что это значит? — спросил он, и ветер пронёсся между их телами, задевая стебли белых цветков о загар тощих ног. Их волосы одинаково развевались и спутывались на лбах. Здесь, в полях, притянутый тишиной, пойманный в ловушку между мирами, Джинён лелеял мысль, что, возможно, умер сам. — Что значит умереть? — Иди сюда, — сказал мальчик, и Джинён повиновался. Он не знал, в какой степени этот мальчик был старше его, но это было заложено в его речи, и поэтому он не мог ослушаться. Он шагнул вперёд, пока не оказался рядом с ним, макушка была как раз под его ухом. В то время Джинён не знал, что в подростковом возрасте они будут бороться за рост, всегда стараясь быть выше друг друга, но Джинён всегда будет отставать всего на пару сантиметров. Сейчас, однако, он находил утешение в присутствии кого-то старше его на полях, где он потерял своего деда, что исчез, словно туман на озере. Мальчик указал на землю, где Джинён увидел скрюченное тело мыши. Её мех был серым от грязи, а круглые чёрные глаза затянуты синей плёнкой, похожей на небеса. Если бы он не знал, то подумал бы, что это просто отражение. — Что с ней случилось? — прошептал он, словно мышь могла услышать. Голос мальчика был ровным. — Она умерла. — Умерла? — Да. Джинён поднял взгляд. Мальчик смотрел на него. Его глаза напоминали мышиные, они были почти полностью чёрными, как камни оникса, которые он иногда находил в русле реки. Джинён задавался вопросом, какие секреты они хранят. Есть ли дно, и насколько оно глубокое, и сможет ли он дотянуться до него. — И она не вернётся? Мальчик покачал головой. Нет. Слёзы, которых не было при известии о смерти деда, теперь сжимали его грудную клетку крошечными крючками. Факт существования смерти начал разворачиваться, как свиток, излагаясь для него вовсе не так, как когда плакали его родители. В его голове пред ним предстала чёрная пасть зверя, готовая проглотить его целиком. — Нет, — ответил он. — Умереть — это значит, что ты не вернёшься. Джинён посмотрел на мальчика, а затем на мышь. Свернувшийся клубок меха больше не двигался от крошечных вдохов, но вместо этого он мог чувствовать и слышать дыхание мальчика рядом. Когда-то в пушистой груди мышки бешено колотилось сердце размером с камешек. Джинён подумал о том, чтобы наклониться и прикоснуться к ней, как, он уверен, делал старший мальчик, но мысль о том, чтобы почувствовать тишину, заставляла эмоции сжиматься внутри него до боли. До этого смерть была неощутимой угрозой. Это было нечто такое, что случалось с людьми, о которых он слышал, но не с людьми, которых он знал, и, таким образом, делало себя невозможным. Он не верил в неё, и всё же в тот день она постучала в их дверь, одетая в чёрное, как привидение, и всё равно пришла. — Твоего дедушки здесь нет, — сказал мальчик, но из-за слёз Джинёна его голос перестал быть таким безразличным от скуки. Он каким-то образом смягчился, и он даже позволил Паку схватиться за его руку такого же размера, как и у него, когда слёзы потекли по его лицу, оставляя за собой мокрые дорожки. — Его нигде нет. Он ушёл. Там, куда он отправился, чтобы найти своего деда на гречишных полях, и потерпел неудачу, вместо этого он встретил Им Джебома.

Точно так же там, где не расцветали бутоны, существовала традиция, вдыхающая жизнь в привычное. После того, как Джинён излил свои эмоции, пока птицы разъярённо не закаркали и не разбежались из своих укрытий в траве, он насухо вытер лицо рукавом и протянул руку. Они обменялись именами и возрастом и определили, что Джебом родился в январе, а Джинён в сентябре, поэтому Джинён будет называть его хён. Решение было принято единогласно. Их знакомство укрепилось ещё больше, когда всего через несколько минут после встречи мальчик с острыми кошачьими глазами предложил ему похоронить тело мыши, которую он нашёл. Это была издёвка над ритуалом, и всё же он обрёл покой в том, как грязь падала с пальцев Джебома, словно нежный дождь из рук Бога на мягкую шерсть мыши. Это не вернуло бы его деда из того места за гречишными полями, но по-своему помогло похоронить его вновь обретённые печали. С этого момента они встречались каждый божий день. Там, где он не очень ладил с ребятами в школе, он нашёл легкую дружбу рядом с Джебомом. Он предпочитал читать, пока другие мальчики занимались грубыми видами спорта или притворялись, будто они солдаты на поле боя. Часто японские мальчики в их классе смеялись над ними, если они разговаривали между собой по-корейски, и Джинён часто возвращался домой с рубцами на костяшках пальцев от измерительной линейки. Но он не ненавидел их, потому что ненависть была уродлива. Казалось, это никогда не беспокоило Джебома так, как это беспокоило его, и первый укус его зависти появился в восемь лет. Он хотел обладать спокойствием, что волнами исходило от Джебома. Вместо этого он вложил всё своё сердце в чтение книг, которые он по-тихому крал с отцовских полок, и проносил, как контрабанду, туда, где Джебом ждал его в траве поля высотой по колено. Их было не остановить. Правила и комендантский час ничего для них не значили. Однажды они заключили негласное соглашение, что всегда будут приходить на их место, несмотря ни на что, и так оно и было. Даже погоды было недостаточно, чтобы остановить их. Они встречались по утрам перед школой и днём, когда заканчивали. Один из них всегда был там, ожидая другого. Иногда им приходилось ждать минуты, иногда часы, но они никогда не уходили, пока не видели, как другой бежит по обочине длинной грунтовой дороги. Под дождём они крепко обнимали друг друга и, затаив дыхание, рассказывали о своём дне, набирая воздух в лёгкие после усердного бега. Редко у них хватало здравого смысла взять с собой зонтик, но в те дни, когда они это делали, они хватались за руки и бежали в мокрое от дождя поле. Вода стекала по мягкой коже их ботинок, и подошва пачкалась в грязи. Стебли гречихи были растоптаны их ногами, затмеваясь их радостью, несмотря на погоду, и оставляли за собой зигзагообразные следы, когда мальчики вместе резвились, не имея никакой реальной цели. Этого было достаточно, чтобы просто быть. Они ходили в разные школы, но их форма была одинаковой, и иногда они подшучивали над своими родителями или школьными учителями, меняясь рубашками. По мере того как они и их тела росли, было всё более очевидно, чья одежда была чьей, судя по тому, что рубашки Джебома свисали с тонких плеч Джинёна. Именно тогда Пак понял, насколько разными они становятся, хотя во время их первой встречи они были практически одинаковые. Его первый приступ вожделения случился в тринадцать лет, когда Джебом рассмеялся своим мальчишеским смехом и стянул рубашку через голову, чтобы отдать ему её. Его тело было поджарым, худее, чем могло бы быть, но на бёдрах и животе виднелся еле заметный рельеф, где сформировались бы мышцы и пресс, если бы он занимался силовыми тренировками, как другие мальчики. Джинён сглотнул при виде голой груди Джебома. Открытый и загорелый, но испещрённый маленькими серебристыми шрамами от приключений детства, он был самым прекрасным существом, которое он когда-либо видел. Иногда Джебом снимал рубашку, когда приходил на поле после выполнения домашней работы, и образ его широкой спины и крепких мускул, образ которых становился всё меньше и меньше по мере того, как он удалялся от Джинёна и углублялся в поле, вызывал у него боль. Влюблённость в мальчика и наблюдение за тем, как он исчезает в траве, теперь уже выше, чем тогда, болезненно напомнили ему о том, как он звал своего деда, который больше не мог ответить. Это было иррационально похоже на потерю, хотя Джебом возвращался всегда. Времена года вертятся вокруг них яркими красками, по мере того как месяцы растягиваются в годы. То, что было традицией, превратилось в привычку, превратилось в необходимость. Не было ни дня, чтобы они не скучали друг по другу, ни в дождь, ни в солнце, ни в снег, они встречались на краю поля каждый день в течение следующих десяти лет. Они росли вместе, пачкались, ввязывались в драки, игрались в гречихе и взбивали в порошок цветочные бутоны, что оставляли отпечатки на тёмно-синих школьных рубашках. Джинён часто читал ему, но когда голос Джебома с годами понизился и приобрёл глубокий тембр с нотками тягучего мёда, Джинён умолял его отплатить ему тем же, что Джебом и делал. Какая-то часть младшего заставляла чувствовать его виноватым за то, что он так относится к своему лучшему другу, рот всегда болел от желания поцеловать чужие губы, когда они округлялись, когда опухали во время болезни, когда он прикусывал нижнюю из застенчивости. Было правдой, что атмосфера между ними перешла от невинности юности к осторожному танцу желания, отвергнутому подростковым возрастом. Позже он заметил, что руки Джебома часто задерживались, как и его глаза, на определенных частях его тела. У Джинёна случалось много снов, которые заканчивались тем, что он просыпался в своей постели в мокрых штанах и с плёнкой пота на шее и груди. Времена года менялись, их тела росли, но вожделение, впервые появившееся в тринадцать лет, казалось, никогда не покидало его.

Их первый поцелуй случился осенью 1943 года, когда Джинёну только исполнилось семнадцать. Он всегда думал, что это невозможно: их любовь была запретной, неслыханной, тайной. Иногда, когда они встречались, один из них с подозрением оглядывался через плечо, прежде чем схватить другого за руку и утащить прочь, вниз по склону, в просторы гречишного поля, которое поглощало их, словно голодные волны. Несмотря на скрытую тайну их любви, травяные поля стали не только их оазисом, но и всем остальным. Это было их королевство. Они одни были его подданными, и они одни правили им со смехом и робкими поцелуями. Среди гречихи они были богами. Джинён пробовал сахаристую сладость ягодного сока на языке Джебома и чувствовал тепло в глубине своей души, словно это было рождение вселенной. — Я люблю тебя, — выдохнул Джебом, его сладкий голос стал немного грубее спустя двенадцати лет чувств. Слова проскользнули сквозь губы Джинёна, и он проглотил их целиком. — Я люблю тебя, — прошептал он в ответ. В какой-то момент родителям стало очевидно, что Джинён не заинтересован в том, чтобы приводить домой женщину. Это не сразу вызвало у них подозрения, но разочаровало. Иногда отец поглядывал на него определённым образом через обеденный стол с молчаливым вопросом почему? Ненависть, наконец, наполнила его рот иглами, и уродство этого пришло непрошеным в проклятиях и слезах, которые он часто проливал в темноте своей комнаты в одиночестве. И всё же, ни сказав ни слова, Джебом знал. Когда он лежал на спине в траве, он часто притягивал Джинёна к себе, чтобы вместе почитать. Боль в сердце младшего медленно ослабевала и исчезала, пока не начинало казаться, что её и вовсе не существовало.

Осень 1945 года пришла с порывом ветра, певшим о независимости. Отец, спотыкаясь, шагнул через порог, поднимая за собой листья, что заставиль мать закричать. Дверь распахнулась, открывая Джинёну вид на дорогу и поля, где скапливался народ. Тишина в их доме тихим августовским днём была нарушена бешеной бурей, что пронеслась через их крыльцо и в гостиную, по пятам за его отцом. — Что, во имя всего святого, происходит? — сердито спросила мать. Джинён оторвал взгляд от книги и увидел, как отцовская шляпа слетела с его головы от взмаха руки. — Всё кончено! Они сдались! Джинён выронил книгу в тот же момент, когда его мать опрокинула чашку с чаем. Обе вещи рухнули и остались без присмотра, даже когда горячий чай просочился в деревянный пол. — Что? Отец едва мог ответить. Его парадные туфли поразительно клацнули по комнате, когда он поспешно пересёк её, поднимая мать со стула за руки, и поцеловал в губы. Джинён почувствовал прилив боли оттого, что сам он не мог сделать то же самое. — Японцы сдались, дорогая, — сказал он, и это было самое сильное, что когда-либо могло затмить печаль, затаившуюся в уголках его глаз. — Мы свободны. Ощущение, схожее с бешеной волной, столкнуло Джинёна с дивана. Его забытая книга так и осталась лежать на полу, когда он в спешке обувался у двери, не обращая внимания на возгласы матери. Свобода. Разве они не жаждали этого дня ещё до того, как Джинён родился? Волнение заставило его руки дрожать и скользить, когда оно пронеслось сквозь него головокружительным порывом. Ветер сдул ещё больше листьев на пол, когда он вышел на крыльцо. — Джинён? — крикнула вслед мать. — Джинён! Он проигнорировал её и, спрыгнув с лестницы, убежал. Свобода.

Джебом ждал, гудя от возбуждения, отражающегося в его руках, когда он теребил край своей одежды. — Хён, — протянул Джинён, задыхаясь. Он был так взволнован. Голова кружилась от чувств. — Хён, они в самом деле уходят. Мы свободны. — Я знаю, — ответил Джебом и улыбнулся той улыбкой, от которой его глаза превратились в два ярких полумесяца. — Я пришёл сюда сразу, как услышал. Джинён широко улыбнулся. Что ещё можно было сказать? Их страна обрела свободу, к которой они стремились долгие годы. Джебом больше не дразнил его за японское имя, которое выбрала для него его мать и не разрешала зваться по-другому, несмотря на то, что оно было слишком чужим и несвязным. Он представил себе, что прямо сейчас в их школах совершаются набеги, срываются и сжигаются флаги. Он крепче сжал в кулаках рубашку Джебома, чтобы притянуть его тёплое тело ближе, и пожалел, что они сейчас не в центре города, потные и потерянные в море тел, что соберутся на улицах, чтобы выразить свою радость. Но, как всегда, почувствовав руки Джебома на своих бёдрах, он понял, что достаточно просто быть здесь, одним. — Что? — спросил Джебом, поскольку другой так пристально смотрел на него. — Поцелуй меня, — сказал он, ещё больше задыхаясь. Джебом улыбнулся. — Здесь? — Одна его рука поднялась, указывая на щёку. — Да. И он поцеловал его. Джинён почувствовал тепло на своём лице и в глубине живота, когда взгляд Джебома стал тяжелее, а улыбка резче. Он почувствовал подушечку его пальца на кончике своего носа. — Здесь? — Да. Палец переместился к подбородку, задерживаясь. — Здесь? — Да, — заскулил Пак, становясь нетерпеливым, напрягаясь всё больше от того, что Джебом поддразнивал его. Но улыбка его была такой ослепительной, что это было похоже на благословение. Джинён, хоть так отчаянно и хотел, чтобы губы Джебома накрыли его собственные, держался стойко и играл в его игру. Джебом провёл языком по своей нижней губе, и желудок Джинёна заурчал от жажды. Чужой палец на его подбородке медленно прошёлся по его губе, и, прислушавшись к прерывистому дыханию Джебома, парень почувствовал его возбуждение прямо у своего бедра, а затем собственное, растущее, словно виноградные лозы. Большой палец старшего прижался к уголку его рта и не двигался, даже когда свободной рукой он скользнул к его пояснице и притянул ближе. — Здесь? — спросил он в последний раз запыхавшимся голосом. — Да, — улыбнулся Джинён. Джебом поцеловал его. Вдалеке просвистел и взорвался чей-то самодельный фейерверк. Джинён почувствовал вкус настоящей свободы в изгибе губ старшего, когда тот улыбнулся ему сквозь поцелуй. На вкус он был как вишня.

— Хён, расскажи мне историю. Джебом посмотрел на него, его голова покоилась на сложенных под ней руках. Гречиха раскачивалась над ними, создавая своего рода крепость, которая давала им возможность видеть одно лишь небо. Теперь она была по пояс, а весной 1950 года они были мужчинами. Одна из любимых вещей Джинёна — то, что глаза Джебома совсем не менялись. Маленькие родинки около глаза были отчётливо видны на фоне несправедливой гладкости кожи. Ему очень хотелось провести по ним пальцами, чем он часто любил заниматься, но не стал. Эти обсидиановые глаза, словно кошачьи, следили за его лицом. — Рассказать тебе историю? — Да. — Какую? — спросил он с серьёзным видом. Джинён стал замечать, что в последнее время на плечах Джебома повисла некая печаль, угрюмая тень в улыбке, что опускала уголки его губ быстрее, чем обычно. По-своему он много раз пытался развеять её, но она всегда возвращалась, следуя по пятам, как верный пёс. Джинён никогда не был чрезмерно жесток, но если бы всё это было по-настоящему, он бы нашёл радость в том, чтобы пнуть её. Джинён перекатился на живот, не обращая внимания на пыль на рубашке и коже, когда он опёрся на локти. Пристальный взгляд Джебома проследил за ним, когда он приподнялся и посмотрел на него сверху вниз. Солнце светило на них в области, где они разместились в гречихе, но в тех местах, где соприкасались их бёдра, было ещё теплее. — Страшную историю о приведениях! — Ты уверен? — Джебом улыбнулся. На этот раз улыбка его казалась искренней, но так же быстро угасла. — А что, если ты испугаешься? — Я не испугаюсь, хён, — сказал он. — У меня есть ты. Тьма омрачила лицо Джебома, как облака омрачают солнце. Джинён мог прочесть печаль в нахмуренных морщинах его лица, и это заставило его сердце вздрогнуть от беспокойства. Это был ещё один симптом, ещё один химикат, что медленно отравлял сад их любви, который за последние восемнадцать лет расцвёл и превратился в Эдем. Джинён изо всех сил старался не обращать на это внимания в надежде, что это пройдёт, но в такие моменты он видел, как оно скручивается и чернеет от пренебрежения. В горле Джебома пересохло, и в уголках глаз выступила влага. Джинён со злобой решил, что для весеннего дождя уже слишком поздно. — Джинёни… Он знал, что собирался сказать Джебом, и подавил это. Это также было постигшим бедствием. Джебом снова и снова пытался рассказать ему то, что он уже знал, и он уклонялся от этого каждый раз, когда тот начинал. Джинён знал, что Джебом хотел ему сказать. Он слышал это от своего отца и в шёпоте, что доносился из их спальни, когда они думали, что он спит. Он знал, что его судьба была решена отличным образом от судьбы Джебома, но он отказывался признавать это. И он отказался позволить Джебому признать это. — Просто расскажи мне историю, — взмолился он. Его голос был тонким и высоким, как тростинка, и выдавал отчаяние, которое он пытался спрятать за своей спиной, словно тайно сжимающийся кулак. Он знал, и Джебом знал, что он знал. — Что ты хочешь услышать? — спросил Им, и печаль просочилась в его голос. Был май, и солнце будет светить ещё очень долго. Джинён наблюдал, как пыль и пыльца собрались в прядях слишком длинных волос Джебома, когда он протянул одну руку, чтобы коснуться его лица. — Всё, что угодно, хён, — ответил он и стал бы умолять, если бы это было необходимо. Джинён читал газеты и подслушивал разговоры своих родителей, и он знал, что Джебом сделал то же самое. Он почувствовал, проходясь кончиками пальцев по изгибу его челюсти, щеке, под глазом, как навернулись и потекли чужие слёзы. Теперь это был только вопрос времени. Если он закрывал глаза и прислушивался, покачивание гречихи над их головами в их личном раю больше не звучало как шёпот, а как сотни шагов тяжёлых ботинок, марширующих в унисон. Джебом был генератором, черпающим солнечное тепло из воздуха и передавающим его на ощупь. Каждое праздное движение его пальцев по коже, каждый поцелуй, каждое нежное проникновение были огнём, горящим вдоль его тела и обжигающим его, пока оно не начитало болеть, словно солнечный ожог. Каждый дюйм его тела был светом, теплом, любовью. И всё же, даже когда он приподнялся на локтях, чтобы сблизить их лица для поцелуя, температура в его сердце была похожа на зиму. — Мне нечего рассказать тебе, — пробормотал Джебом. Он поцеловал Джинёна в губы, а затем посмотрел на него, но младший отказывался поднимать глаза с земли. Грязь собралась у него под ногтями, когда он погрузил пальцы в мягкую почву. Он надеялся, что она рассыплется под ними и затянет их внутрь, но она просто прогнулась под его руками и рассыпала их в порошок. — Почему нечего? Джебом снова поцеловал его и попытался улыбнуться. — Потому что нет истории более великой, чем наша, Джинён-а. И это было правдой. Но все истории заканчиваются.

Им было даровано ещё шесть блаженных месяцев вместе. Они оба оставили тот день позади и танцевали вокруг тяжелой правды, витающей между ними, словно мина. С каждым днём становилось всё легче находить их улыбки, хотя рядом с Джебомом всегда присутствовала тень, никогда не покидающая даже в самые яркие дни. Джинён часто просыпался ночью и по утрам, придавленный всепоглощающим чувством обречённости, которое охватило его. Похоже, у него появился собственный упрямый щеночек. Ноябрь был холодным, и ветер трепал углы его куртки вокруг ног, когда он шёл по грунтовой дороге к месту их встречи. Это было странное утро. Страх усилился до оглушительного крещендо, когда он вышел из дома и увидел бурю, надвигающуюся на горизонте, угрожая им ливнем. На сердце у него было тяжело, а мысли были ещё хуже, когда он прищурился от острого, как бритва, ветра. Джебом ждал его. Его силуэт был таким же, как и всегда, широкие плечи и слегка кривоватые ноги, но в его осанке чувствовалась скованность, которой раньше не было. Джинён, внезапно занервничав, подошёл, опустив голову, и заговорил, не поднимая взгляда. — Сегодня так ветрено, — пожаловался он, шмыгнув носом, когда почувствовал, как появился насморк из-за холода. Он рассеянно пожалел, что не захватил с собой шарф, глядя на изношенные и изодранные голенища ботинок Джебома. Гречиха, всё ещё высотой по пояс, зашипела и задрожала, когда ветер согнул стебли пополам. Джебом не ответил, и Пак поднял глаза. Красивое лицо выглядело измождённым. Под глазами залегли тени, а высокие линии скул порозовели как от ветра, так и от слёз, которые он, несомненно, выплакал за некоторое время до прихода Джинёна. Он больше походил на серьёзного, странного мальчика, которого он встретил в поле, когда ему было пять лет, чем на счастливого, тихого парня, которым он был последние восемнадцать лет. Ущелье в его сердце открылось, и ветер ворвался внутрь. — Джинён. В двух слогах — всё. Джинён посмотрел на его руки, опущенные по бокам. Одна из них сжимала листок пожелтевшей бумаги до тех пор, пока тот вовсе не смялся. Он указал пальцем. — Что это? Но он знал. — Ты знаешь, что это, — резко ответил Джебом. Это жалило сильнее, чем ветер, бивший в лицо. — Дай мне посмотреть. — Нет. Джинён чувствовал собственные слёзы, но было слишком холодно, чтобы плакать, поэтому он проглотил их и протянул руку. — Я хочу увидеть. — Зачем? Ты знаешь, что там написано. — Я хочу прочитать это сам. Джебом всё ещё отказывался. Его рука не двигалась, и всё же под шумом ветра он услышал шуршание бумаги. В порыве гнева Джинён потянулся вперёд, намереваясь вырвать его у него, но Джебом всегда был быстрее. Его рука отдёрнулась, и он удержал Джинёна, положив ладонь ему на грудь. — Почему ты так сильно хочешь это прочитать, когда знаешь, что там написано, Джинён-а? Слезам не было времени года, и они лились, несмотря на морозный ветер. Его дыхание текло белым облачком пара изо рта, когда он выдохнул и снова попытался. — Я должен убедиться, что это правда, хён, — захныкал он, и Джебом наконец услышал его. Он поймал Джинёна, когда тот шагнул вперёд, обеими руками схватив за плечи, и крепко прижал к своему телу. Бумага шуршала по рукаву его куртки. — Это правда, Джинён-а, — пробормотал он в его волосы, но солнечное тепло его губ на макушке не помогло рассеять холод, что так резко пронизывал до костей. Джинён протянул руку и выхватил листок. Старший не стал ничего делать для того, чтобы вернуть его. Он опустил руки, но стоял близко к телу парня, всё ещё соприкасаясь, когда Джинён сжал краи испорченной бумагу в руках и расправил, чтобы прочитать имя Джебома сверху. Хотя он и просил прочитать написанное, на странице было так много слов, что он не мог заставить себя даже начать. Все они знали, что это произойдёт. Когда он уже больше не мог читать об уходе Джебома, вверху он заметил выбитую ярко-красную военную эмблему страны, похожую на уродливый шрам, портящий страницу. — Хён, — захныкал он, снова осознав, что его судьба и судьба Джебома сильно отличаются. Джебом не мог позволить себе роскошь быть выходцем из семьи янбан, хотя, как никогда, это мало что значило. Но этого было достаточно: это означало, что Джебом отправится на войну, а Джинён — нет. Его мир, который когда-то был головокружительным зоотропом красок, превратился в чёрный и серый, когда Джебом обнимал его, пока он плакал. Он рухнул на его грудь, сжимая бумагу в собственном кулаке так, как, он уверен, мать Джебома пыталась скомкать до этого, добавяя подпись из своих слёз. Джебом оставался стойким, но боль от того, как кончики чужих пальцев впивались в его кожу, оставляя маленькие круглые синяки, которые не проходят ещё несколько дней. Джинён вдавливал в них свои пальцы, чтобы напомнить ему, каково это. — Я должен идти, — сказал Джебом, и не было места для споров между агонией и безжалостностью. — Хён, — не переставал тот. Красная верёвка вокруг их сердец каким-то образом оборвалась до единой нити. Он почувствовал, как она туго натянулась, готовая лопнуть. — Я люблю тебя, Пак Джинён. — В тот раз, когда Джебом сказал, что его дедушки больше нет, и когда он сказал, что любит его в первый раз, и когда сказал, что нет истории более великой, чем их собственная, не было большей правды, и Джинён поверил ему. — Я люблю тебя, Им Джебом, — выдавил он в ответ, и голос его звенел, словно певчая птица. — Дождись меня, — пробормотал Джебом. Он вытер слёзы с холодных щёк Джинёна и попытался согреть их ладонями, несмотря на то, что его собственная кожа была точно такой же. Холодной. Джинён кивнул, шмыгнул носом и продолжил плакать. — Ты же будешь ждать меня, правда? — Я буду ждать тебя вечно, хён, — сказал он. Солнце опускалось в холодную воду ночи. Маленькие белые бутоны цветов гречихи отказались распускаться в тот год, почти так же, как и в последние восемнадцать лет. Джинён взглянул на них сквозь влажный блеск в глазах и кивнул в их сторону. — Мы встретимся на этом месте, — сказал он, хотя другого выбора у них и не было. — Ты сможешь найти его, когда вернёшься, правда? Джебом кивнул. Джинён впитал мягкие черты его красивого лица с последними лучами света, пока тот боролся и умирал. Он посмотрел на две родинки пол глазом Джебома, как на личное созвездие, и закрыл глаза, чтобы запомнить их форму. Он почувствовал его губы на своих. Он не хотел прощального поцелуя. Он хотел поцелуя, который обещал увидеть тебя позже. Но даже по тембру жди меня Джебома он знал, что никаких обещаний не было. Джебом рано научил его тщетности и смерти. Эти два понятия всегда были взаимосвязаны. Джебом отпустил его, и внезапно мир сдвинулся, сбившись с курса в своём постоянном вращении. Он потянулся, чтобы схватить его, но Джебом уже отступил. В свете взошедшей луны он мог видеть блеск слёз в его глазах, более тёмных, чем сама ночь. — Я люблю тебя, — сказал он ещё раз. — Мы встретимся здесь снова весной. И тогда он ушёл.