Цветок гречихи

Наступил 1951 год, весна плавно перетекла в лето и замёрзла с началом зимы. Прошло два года. Джинён ждал его каждый день на том самом месте в поле, где их ноги вытоптали коврик из травы и грязи. Джебом так и не появился.

-

Летом 1953 года, когда война закончилась, он получил письмо. Джинёну было двадцать шесть. Он жил в доме своих родителей один. Они переехали в город для своего же комфорта, так как чувствовали, что сельская местность слишком опасна, слишком близка к границе. Джинён не согласился с ними. Стоя на крыльце и глядя на гречишные поля через грунтовую дорогу, он чувствовал себя в такой безопасности, как никогда. Хотя в отсутствие Джебома было маловероятно, что он когда-нибудь прочувствует это по-настоящему. Почтальон поднялся по короткой дорожке к ступенькам его крыльца и остановился внизу. Джинён, сидевший на нём, склонил голову. — Я могу вам помочь? — Пак Джинён? Сердце, годами бездействующее, внезапно заколотилось. На шее и ладонях выступили капельки пота. — Да? Почтальон посмотрел вниз. Мгновение спустя он снова поднял глаза и протянул хрустящий белый конверт. — Это для Вас. Парень пересёк крыльцо, чтобы принять его. Почтальон поспешил обратно по грунтовой тропинке, когда Джинён взял в руки большой конверт, и продолжил путь, оставив его одного в гудящей влажности лета. Конверт отвлёк внимание от изнуряющей жары, что давила, словно мокрая тряпка. Он был тяжёлым и чистым. Джинён повертел его в руках, уже осознавая, что может увидеть, но это никак не подготовило его к тому, как его сердце упало и разбилось, словно чайная чашка, что уронила его мать много лет назад. На лицевой стороне было только его имя и адрес, без указани обратного. Он знал, что это значит: это было уведомление о гибели или предполагаемой смерти в лагере для военнопленных. Руки начали дрожать, когда мучительная боль, которую он годами сдерживал, внезапно распухла и лопнула, словно волдырь. Кровь хлынула в микроскопическую линию, которую конверт оставил на его пальце, когда он разорвал его. Боль от пореза бумаги была ничем по сравнению с вялым биением его сердца, слишком тяжёлым в груди, чтобы он мог стоять, и он упал на колени, когда содержимое конверта высыпалось, уронив его. Письма было два. Одно официальное. В нём говорилось о дне и характере героической жертвы Джебома на войне, в которой никто не хотел участвовать, и поэтому он отказался смотреть на это. Другое было написано небрежным почерком Джебома. Всё началось с Дорогой мой Джинёни, если ты читаешь это, значит, я не успел встретиться с тобой весной. В нём ничего не говорилось о смерти. Старший предсказал свою собственную гибель и всё же написал Джинёну письмо, ни разу не упомянув об этом. Слёзы затуманили зрение, когда Пак боролся с желанием разорвать его. Как он мог? Как он мог написать эти слова, как если бы однажды вернулся и смог прочитать их вслух со страницы так, как они читали друг другу книги? Дорогой мой Джинёни, если ты читаешь это, значит, я не успел встретиться с тобой весной. Дорогой мой Джинёни, если ты это читаешь, значит, я не выжил. — Разве было так трудно? — Джинён всхлипнул. Он ударил кулаками по старому, потрескавшемуся дереву крыльца и затем сделал это снова. Его зубы разболелись, когда он крепко сжал их вместе. — Неужели это было бы так трудно, мерзавец? В порыве горя и ярости он широко раскидал бумаги. Извещение от военных, напечатанное на официальном бланке, которое означало объявление об истинной смерти Джебома, подмигнуло ему, соскользнув с крыльца и упав на землю, и скрылось из виду. Из конверта выскользнуло ещё несколько листов бумаги. Ещё одна записка, приглашение на поминальную службу и белый квадратик размером с ладонь. Он сердито потянулся за ним, едва заметив почерк Джебома на обороте. Он швырнул его лицевой стороной вверх на крыльцо и вцепился в волосы. Это была фотография. Джебом в своей форме, стоящий перед казармой. Он держал шлем у бедра и улыбался той счастливой мальчишеской улыбкой, которая превращала его глаза в полумесяцы. Дорогой мой Джинёни. Джинён взвыл. Боль вонзила в него свои когти, разрывая на части с каждым вдохом. Крупные слёзы потекли из его глаз и брызнули на фотографию, которую он прикрыл рукой. Слишком больно, чтобы смотреть на неё. Ветер развевал его волосы, и страницы вновь слегка соскользнули с крыльца, когда его сердце взорвалось, словно умирающая звезда. Может быть, он просто заблудился в гречишных полях, услышал он свой собственный голос. Невинность ребёнка. Полное надежды незнание ребёнка, которое сбило его с ног с фотографией в руке и заставило бежать по дороге. Сейчас найти место, где они договорились встретиться, было проще, чем за последние три года отсутствия старшего. На краю поля был постоянный участок, выбитый их ногами, и Джинён нашёл его сквозь слёзы, застилавшие его глаза, словно нескончаемый дождь. Он давно не бегал, и его лёгкие горели от усилий и боли, когда он бросился в гречиху. Теперь она была ему до живота, такая неухоженная за годы войны. Растения касались его голых рук, словно руками призраков, пока он бежал. Всё вокруг него шептало и дышало, и каждый порыв ветра посылал миллион потерянных голосов, зовущих его по имени. Дыхание было прерывистым и обжигало, как кислота, когда он сделал глубокий вдох и стал звать. — Джебом-хён, — закричал он. Подул ветер. Гречиха прошептала что-то в ответ, но Джебом не отозвался. Дыхание сбилось и прервалось, когда он позвал снова. — Джебом-хён! Без ответа. Ветер подул с новой силой, и стебли согнулись ещё больше. Джинён мог чувствовать отчаяние, когда это приводило его в мучительное безумие. Он вспомнил, как делал это много лет назад, детским голосом зовя призрака, хотя тогда он этого даже не понимал. Рыдание вырвалось из его груди, когда он представил себе копну чёрных волос Джебома, появляющуюся из глуби поля, чтобы сказать ему, что смерть означает, что ты не вернешься. Его голос сорвался, когда он закричал ещё раз. Во рту был медный привкус крови. — Джебом-хён! Дорогой мой Джинёни. Если ты читаешь это, значит, меня здесь нет. Меня нигде нет. Я ушёл. Джинён не заметил камень, затерянный в море бесконечных зелёных стеблей и белых бутонов, прежде чем почувствовал, как тот настиг его. Джинён издал какой-то странный звук, споткнувшись, сжимая в руке фотографию. Он погрузился в глубины гречишного поля, где потерял ещё одну любовь, как корабль, разбившийся вдребезги о скалу. Он не мог найти в себе сил закричать, когда острый камень оцарапал его ладони и хлынула кровь. — Джебом-хён, — заплакал он. Его слезы выпила сухая земля ещё до того, как он коснулся её локтями. Смерть когда-то была для него непостижима, и всё же она много раз показывала своё лицо. Казалось, всегда нужно что-то делать, чтобы получить что-то, и всё же он ничего не получил от этого, кроме муки разбитого сердца. Над головой разразилась буря, и он рыдал до тех пор, пока не перестал дышать. Он упал на спину, обездвиженный осознанием того, что Джебом никогда не вернётся, чтобы встретиться с ним на их месте весной. Он прижал фотографию к груди и удивился, как, судя по голосу его отца, Бог мог быть таким жестоким. Буря приближалась, но не наступала. Джинён этого не заметил. Его глаза были закрыты, когда он плакал, и они оставались закрытыми, когда он поддался усталости и заснул среди стеблей с фотографией Джебома, прижатой к сердцу. Когда он проснулся несколько часов спустя, солнце уже село и цеплялось за линию горизонта, словно чего-то ждало. Каждый нерв в теле парня взвыл от боли, когда он моргнул, просыпаясь. Ему не позволили пережить блаженный момент пробуждения, когда он забыл о муках реального мира. Боль гудела внутри него, когда он спал в поле, так же, как и в течение многих лет, и он будет спать так дальше, вплоть до собственной своей смерти. Спасения не было. Волна снова накатила, и слёзы хлынули, как только он открыл глаза. Вдалеке прогрохотал гром. Джинён изо всех сил пытался приспособиться к изменению освещения. Он почувствовал, что фотография Джебома была всё ещё прижата к его сердцу, и опустил голову на землю. Звуки, вырывающиеся из его рта, казались нечеловеческими в своём горе. Он скучал по Джебому больше всего на свете. Как он обманывал себя в течение трёх лет, пока длилась война, он не знал. Это была детская наивность, за которую он цеплялся изо всех сил с тех пор, как Джебом вошёл в его жизнь, и никогда не отпускал. Джебом научил его неизбежности смерти и всё же защищал его от неё на протяжении большей части восемнадцати лет. Хоть это и должно было прийти Джинёну в голову, этого так и не произошло. Он держался в глупой надежде, что они будут вечно жить в своём поле гречихи. — Я люблю тебя, — вымолвил он, ни к кому не обращаясь. Это было очень похоже на то, как он звал своего дедушку, он знал, что его никто не слышит. Он всё равно говорил. — Я люблю тебя, я люблю тебя. Свет померк, пока не осталось ничего, кроме горящего оранжевого ободка на небе, освещающего белые почки стеблей гречихи над его головой, как масляные лампы. Он уставился на них, удивляясь, почему же они никогда не цвели, если не застряли здесь в какой-то загробной жизни. — Что мне теперь делать? — спросил он. Трава шепнула ответ, но он не мог понять её. Джинён повернул голову. Он хотел встать, несмотря на то, как было больно, но что-то привлекло его внимание. Рядом с его лицом оказался маленький молодой стебель, совсем крошечный. Тот, который, казалось, пропустил памятку о выращивании и прибыл только что. Слёзы Джинёна тихо скатились по его лицу. Он был загипнотизирован этим растеньицем, одиноким стеблем среди моря гигантов. Казалось, он разделял его чувство безмерного одиночества. В лепестках, вырвавшихся из плотно закрученного бутона, пока он спал, ощущалось чувство товарищества. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, пальцы дотронулись до двух маленьких розовых точек на лепестке, подозрительно похожих на родинки. Это заставило его улыбнуться пустой улыбкой. Джебом сказал, что умереть — это значит, что ты не вернёшься. Джинён всегда воспринимал его слова как проповедь, зная, что Джебом был мудр не по годам так, как каким он сам никогда не смог бы быть. Несмотря на болезненное биение его разбитого сердца, единственное утешение было в том, из-за чего, казалось, даже Джебом мог бы отказаться от своих слов прямо сейчас. Среди моря бутонов, где их любовь цвела почти двадцать лет, расцвёл единственный цветок гречихи. Возможно, Джебом всё-таки услышал его.