Счастье

      Иви не то чтобы не любила зиму. Скорее, просто недолюбливала. Мороз, холод, шум детей в парке и взрослых в городе в преддверии праздников. Она любила спокойствие: пройтись по заснеженному парку, плюхнуться в сугроб и просто лежать, наблюдать за серым небом, отражение которого она видела каждый день в собственных глазах у зеркала. Будто бы февральское хмурое утро решило поделиться своей частичкой с родившейся в эту пору Бегоновой. Хоть что-то серое, тёмное и невзрачное в ней, по сравнению с яркой копной рыжих волос, что зимой, в обилии снега, казались ярким пламенным сгустком.       Ей нравилось мотаться в длинный чёрный пуховик, тёплый коричневый клетчатый шарф, накинуть капюшон на голову и подолгу блуждать меж сугробов, домов и деревьев с плейлистом Нервов в наушниках. Нравилось сидеть дома, в тепле и пить свежесваренный кофе за какой-нибудь книгой. И точно так же, как и в пуховик, замотаться в тёплый серый плюшевый плед, купленный в Икее, закидаться подушками и овсяным печеньем, сидеть в кровати и просто наслаждаться тишиной, спокойствием, терпким ароматом кофе и ахуенным запахом книги.       Бегонова не любила зиму из-за друзей, которые постоянно таскали её на ближайшую игровую площадку и кидали в сугроб, закидывали снегом, тащили играть с собой в снежки, лепить снеговиков и просто морозить задницы на холоде, когда на улице лютый дубак. И ещё больше ненавидела из-за Василисы, у которой имелась стопроцентная гарантия того, что Иви пойдёт с ними гулять — Марго. И она ненавидела Андрея, который постоянно подначивал Каменских на снежную битву, а те, естественно, разбивались на команды. И всегда Бегонова оказывалась в эпицентре поля боя... Лишь Вова и Петя её поддерживали, всегда стараясь все вместе свалить куда подальше — к Иви домой, например. Или в ближайшую кафешку или магазин. В зависимости от их местоположения.       — Иви! — девушка слишком поздно реагирует на Вову и сваливается в сугроб, не выдержав на себе веса Шишкова. А тот лишь ржёт и даже не думает поднимать своей задницы. Естественно, это же не он в снег лицом впечатался.       — Поздно... — тихо шепнул Савельев, вжимая голову в плечи в преддверии вида яростной Бегоновой. Иви сложно было вывести из себя... очень сложно. Но если это случалось (и чаще всего выводил из себя её именно Андрей), то кончалось это ужасно... девушку сложно было удержать от того, чтобы не прибить на месте наглого рыжего. Послышались крики ужаса Андрея и яростные похрипывания Иви, что сейчас закидывала неприятеля снегом.       И лишь Кадетская вместе с Каменских с явным удовольствием наблюдали за происходящим. Иви было сложно вывести не только из себя, но и в принципе на любые эмоции. Она часто казалось отнюдь не живой, словно бездушной машиной. И этим часто отталкивала от себя людей. Эти редкие моменты, когда Шишков не особо красиво, но выводил подругу на эмоции, были для ребят, хоть и страшным действом, но каким-то даже желанным. На эти короткие мгновения Иви будто выходила из своей скорлупы похуизма и равнодушия и становилась более... живой?       — Да ладно тебе, мелкая, было весело, — старшая тихо хохотнула, помогая поскользнувшейся возлюбленной подняться на ноги. — Сколько можно дуться?       — Конечно, весело. — Иванна окинула Каменских хмурым взглядом. — Не тебя ж закидали всю снегом с головы до пят. Ещё и за шиворот попало. Пошли уже, задолбалась.       — Ворчунья, — художница притянула к себе Бегонову за талию и примкнула к губам, немного лениво сминая их своими. Марго любила их поцелуи — терпкие, со вкусом табака и цитрусов. Каменских провела языком по губам и немного раздвинула, проникая в рот. Иви что-то пыталась профыркать, но в итоге смирилась и в той же манере начала отвечать. Их поцелуи в принципе своём были какими-то неспешными, почти ленивыми, но долгими: до опухших и больных губ, до покалывания в затёкших конечностях. И обеим это так нравилось-нравилось. Через какое-то время, отстранившись, Маргарита провела кончиком языка по нижней губе и с то ли издёвкой, то ли какой-то насмешкой посмотрела на свою младшую. — Успокоилась?       — Успокоюсь, когда мы вернемся в твою квартиру, и ты сваришь мне кофе, — рыжая повела плечами от холодка, уже как где-то полчаса пробирающим тело. — И притащишь тот ебаный плед. А я предлагала забрать мой плюшевый.       — Ну всё, не нуди, мелкая, — смех Марго был тихий, искренний, и пробирающим до самой души. — Пошли, я тоже мёрзну уже. Хочу зеленый чай и включить что-нибудь на ноуте. Давай, пошли, будем смотреть Пса.       И они пойдут. Марго будет стоять у плиты и варить в турке кофе для своей писательницы, Иви будет со своим до безумия очаровательным занудством мазать потресканные и сухие после долгих поцелуев на ветре и холоде губы вонючей мазью (и обязательно поноет, что мир к ней несправедлив, ведь Марго-то хоть бы хны, как говорится). И они будут вместе сидеть на диване перед ноутбуком, каждая со своей кружкой и напитком, но под одним совсем негреющим пледом ужасного розового цвета с рисунками цветочков. Будут сидеть в обнимку и в сотый раз пересматривать любимый сериал Каменских. И Иви любила это. Любила, и одновременно с этим люто ненавидела зиму.