Мой брат. Мой отец

Я рад, что всë закончилось именно таким образом. Знал бы ты, как сильно я испугался за тебя в тот день, я попросту не знал, как жить дальше… без твоего тепла и любви. Я так к этому привык за тот короткий промежуток времени, когда мы почти стали семьëй, что если бы всë закончилось иначе, то я не знаю, как бы я жил дальше…

Жил ли вообще?

Папа, кажется, я бы просто сошëл с ума без тебя! Но ты не покинешь меня, ты ведь обещал, что будешь рядом, и смог сдержать своë слово. Наступит совершенно новая жизнь, где мы будем счастливы вдвоëм. Мои слëзы в тот день и дни после, какое-то… саморазрушение, потерянность, что я испытал, были не напрасны: я выстрадал своë счастье, я выстрадал тебя у судьбы. Сердце замирает от мыслей, что совсем скоро, мы снова встретимся с тобой впервые с того дня, больше ничто не сможет нам помешать, пусть будущее туманно, но, знание, что ты всегда будешь рядом, развеивает мои страхи насчёт него.

Всë будет иначе. Я мечтаю верю в это.

Не будет этой проклятой кровавой деревушки, не будет ослеплëнных и равнодушных людей. Я готов разделить с тобой тяжкую участь нукенина: всë равно мы чужие на нашей родной земле. Мне не страшно. Я не боюсь. Я рад буду даже, если когда-нибудь погибну рядом с тобой на миссии, ведь с тобою, папа, я не боюсь даже смерти. У нас другой путь, другая дорога отверженных и непринятых, я присоединюсь сегодня к нему, когда мы сбежим вместе из этого проклятого селения… Чересчур громкие шаги молчаливых граждан заставили Саске отложить ручку и закрыть грязное окно, сплошь покрытое мутной унылой пылью. Тишина. Родная! Как же он привык к ней — спутнице своего одиночества и невыносимо долгих, на грани реальности и безумия, вечеров. До тех событий Саске на какое-то время старался еë избегать и возвращался в свою серую обитель только, чтобы поспать, но теперь она снова радушно приняла его в свои удушающие объятия. Учиха оглядывает свою комнату, пытаясь найти себе занятие до того, как он навсегда оставит это место. Мальчишка бросает взгляд на часы, неизменно твердившие своë упрямое: «четыре», и, видимо, довольный полученной информацией, слегка улыбается, отправившись собирать вещи. Пыльный шкаф, позабытая одежда, которую давно никто не удостаивал вниманием. Саске долго размышляет: стоит ли брать всë это в дорогу? Быть может, папа поделиться с ним вещами? Пусть они и будут велики, но зато будут хранить в себе его след, что сделает их замечательней всей его одежды… такой холодной и безликой. Недолго колеблясь, Саске всë же бросает, почти машинально, какие-то из этих тряпок. Также механически он складывает ещё несколько вещей, которые нормальные люди должны брать в долгие странствования; но при этом бывших такими же серыми, такими же лишëнными жизни, как и почти всë в этом доме. С особой трепетностью мальчишка обращает внимание лишь на фотографию в потëртой рамке с полуразбитым стеклом, в которой, казалось, сконцентрировалась вся жизнь этого дома в своей мрачной, но невероятно обширной палитре чувств. Саске бережно достаëт эту простую, но необычайно важную, сотканную из различных запретных смыслов, фотографию, ставшую в своë время для него заветным ключом к правде, к истинной жизни. Снимок, запечатлевший…

Рождение.

«Жалко только, что мама не дождалась момента, когда бы я смог называть еë так», — горько думает Саске, стоит ему перечитать фразу на обратной стороне фотографии. Внезапная звенящая тоска, изматывающая, как комариный писк, зарождается на сердце, и Саске неловко обнимает самого себя, пытаясь успокоиться. Какой-то всеобъемлющий, прорывающийся под кожу, холод, от которого никак не избавиться, от которого он не сможет спасти себя сам. «Твои объятья могли меня согреть, — мысль промелькнула в сознании Саске, заставив его слегла улыбнуться, мнимо, почти по-настоящему, давая ему ощутить отголоски былого тепла. — обязательно избавлюсь от холода…

Когда снова тебя увижу».

Почувствовав небольшое облегчение, Учиха аккуратно складывает фотографию в рюкзак, отдельно от всего остального. Живое не должно соседствовать с бездушным. Времени ещё много, оно тянется мучительно медленно, хотя от счастья его отделяют считанные мгновения по сравнению с тем чрезмерно большим отрезком его недолгой жизни, что был проведëн в ледяном плену заблуждений и печали. Недолго думая, напоследок Саске заваривает чай — горячий, почти приторно сладкий — и разливает его в две кружки. Он садится за стол, устремив взор на его противоположный конец, где должен был кто-то сидеть, но сейчас там просто попусту стынет чай, так и не ставший никому нужным. Отголоски чего-то хорошего мгновенно покидают Саске, когда он осматривает своë пустое, безмолвное, запылившееся жилище, пустой стул на противоположном конце стола. «Я всегда ем один. Интересно, как это — завтракать и ужинать с кем-то? Я совсем забыл это», — грустно размышляет он, отпивая из кружки. Хотелось забыться и закрыть глаза, да даже сойти с ума, чтобы только ему составили компанию…

Родной отец или даже… мама.

И всë равно, что это будет иллюзией.

Саске прикрывает глаза, стараясь вообразить тëплую и уютную картинку. Не получилось. Будто его сознание разучилось представлять что-то хорошее, оставив только горечь и страдание, только оттенки чëрного… Чай едва ли не кипяток, но совсем не греет, Учиха по-прежнему холодный, будто мертвец.

Ещё немного… И я снова стану живым.

Только дождись меня, папа.

Ну вот и всë. Прежняя жизнь нашла своë окончание. Мальчишка берëт с собой рюкзак и покидает своё прежнее место жительства, даже не удосужась закрыть за собой дверь. Ему совсем не горько, он спешит в объятиях новой жизни — светлой, безгорестной — жизни, в которой он будет идти рука об руку с родным человеком, в которой будет всë банально хорошо. Улицы деревни пустынны и тихи, встречают его безмолвием и прохладой. Запустение нарушают лишь его собственные шаги, раздающиеся оглушительно, как и стук его сердца, полного надежды.

Осталось совсем чуть-чуть, и я

Вырвусь из этого ада.

Однако, пересекая главную площадь он зачем-то останавливается. Его внимание привлëкло некое подобие алтаря, окружëнного барьерным дзюцу. Отчего-то не в силах подавить внезапное любопытство, Саске подходит к этому месту. В глазах стоит какая-то пелена, не позволяющая разглядеть чей-то силуэт яснее, но когда она спадает…

Сердце оборвалось и на мгновение перестало биться.

Правда, ты не можешь быть столь уродливой!

Перед ним лежало тело Учиха Итачи, так скоропостижно встретившегося свою…

Смерть.

Ошеломлëнный этим жутким открытием, Саске молча стоял, пытаясь принять эту неприглядную, страшную реальность. Фигура Итачи, измазанная в луже собственной крови, выглядела совсем хрупкой, обезглавленная и лишённая глаз. Человек, принëсший в жертву своë счастье ради спасения деревни был жестоко и бесславно казнëн еë же жителями. Мальчишка встал на колени перед изуродованным телом отца, легко касаясь рукой железного ограждения. Он не мог оторвать взор от этой картины, но слëз не было. Была только жуткая смиренная пустота внутри вместо сердца и всего человеческого, что наполняло его. Он не рыдал, не бился в истерике, просто тупо смотрел на то, что осталось от его отца, от его папы, что подарил ему такие бесценные моменты счастья.

Мертвецы не могут плакать, они ничего не чувствуют.

И теперь он принадлежит к их числу.

«Папа, нам не хватило времени. У нас его просто не было, совсем-совсем, — бесцветно произнёс Саске, но его слова так и не нашли того, к кому были обращены, навсегда растворяясь в могучей ленте безжалостной вечности. — Я не знаю, что делать дальше... Папа... И ведь ты мне уже не скажешь». Повинуюсь какому-то неясному порыву, мальчишка снял протектор Конохи, блеснувший дешëвой побрякушкой в его руках, и аккуратно положил рядом с железными кольями, ограждавшими тело отца. «Ты был лучшим шиноби, чем я. Ты больше этого достоин», — сказал Саске поднимаясь с колен. Бросив тяжëлый, прощальный взгляд на место казни, он ушёл прочь, не оглядываясь. На улице стояла непонятная тьма, непонятное время суток. Всë будто было заволочено густым, загробным туманом, ведущим куда-то в безмолвную бездну. Саске шел куда-то, не разбирая направления, куда ноги несли его, всë дальше и дальше в безлюдное, пустое пространство.

Дорога… Дорога… Не путь мой, а просто дорога.

Интересно, куда ты выведешь меня,

Если я лишился всех жизненных ориентиров?