Лучше не оборачиваться

– А КИРИШИМЕ НРАВИТСЯ БАКУГО! – даже сквозь всеобщий гомон, голос Мины звучал отчётливо. Даже чересчур отчётливо. По крайней мере, так казалось самому Киришиме, ведь в этот момент он словно перестал слышать всех, кроме неё. Киришиме. То есть ему, да. Стоп, что? Нравится. Подождите! Нет-нет-нет, только не говорите, что... Бакуго! Ну что за дерьмо! Вернее, не дерьмо, конечно, Эйджиро был очень счастлив, но он сам планировал это сказать! И Мина знала! Только сделать это, эм, позже! Например, на выпускном? Или, ну, лет так через 10, когда они с друзьями встретятся и будут вспоминать годы, прожитые в академии. Ведь если на надгробии напишут «поступил в ЮЭй, но не дожил даже до второго класса», это будет совсем не по-мужски. – Что- Э-э-э Ашидо! Т-ты не так всё поняла! Я не- Это неправда! Эй, ты слишком много пила, перестать нести чепуху! Эйджиро нервно пытался собрать собственные мысли в более-менее логичный комок и оттащить одноклассницу от стола, поставив правую ногу на который, она сделала столь смелое заявление. – З-зачем ты это сказала? Чёрт, мы же договаривались! Это так не по-мужски! Пока лицо Киришимы становилось цветом всё ближе к его волосам было неясно, что именно из произошедшего было «так не по-мужски» на самом деле — слова Мины, которые явно, пускай и не все трезво, слышали одноклассники, присутствующие сейчас в зале общежития на новогодней вечеринке; или в принципе факт того, что ему нравился Кацуки. Этот вечно недовольный и вспыльчивый; тот, кто возвёл вокруг себя неприступную стену, сквозь которую раньше пытался перебраться Киришима своей дружбой. Бакуго сложный. Чересчур сложный. Не поймёшь, с какой стороны к нему подступиться — помощи никогда не попросит, доброго слова не скажет и о чувствах не заговорит, тем более. Даже "дружба" их держалась исключительно на «честном слове» и, возможно, навязчивости самого Эйджиро. Да и стена эта, казалось, тянется бесконечно вверх. Но сейчас же Киришима уже стал разбирать её по кирпичикам, идя насквозь, напролом, как настоящий мужик. И, убирая каждый, он мог почувствовать себя таким особенным, получив то, чего уж точно не было у других: увидеть Бакуго со спокойным выражением лица, всё так же навязчиво писать ему в «Лайн», но получать ответы даже не всегда грубые, хотя и достаточно краткие, касаться невзначай (по-дружески, разумеется)... Совместные тренировки, делание домашки, игры в приставку и обеды в столовой, сидя друг напротив друга. Кири даже не помнил-то особо, когда внезапно осознал, что уже не может относиться к однокласснику как «самый мужественный и самый дружеский бро из всех существующих дружеских бро-друзей». Вот Бакуго в такой ситуации был бы краток. Сказал бы просто: «блять». Ой. – Блять. Ой. Прозвучало где-то за спиной. Хрипло, но достаточно громко, так что слух Киришимы смог уловить. Лучше не оборачиваться. Киришима нервно сглотнул и мысленно повторил услышанное, кажется, поняв почему друг столь часто так...выражается. У него напрочь вылетело из головы, что заявление Ашидо услышит не только весь присутвующий 1А, но и тот самый взрывной пацан – последний, кому стоило вообще это услышать в ближайшее 10 лет. Тем более о Эйджиро. В миг его лицо стало уже алее волос, чёрт, не мужественно, не мужественно, не мужественно. Чего ты так нервничаешь, тупица? Эйджиро, на самом деле, даже не особо осознавал, почему он не хотел, чтобы Бакуго узнал. Потому что это поставит крест на всей этой так кропотливо выстроенной дружбе? Потому что предмет симпатии окончательно разочаруется в нём? Что Киришима боялся услышать? «Дерьмоволосый, я разочарован»? «Я больше не собираюсь терпеть тебя»? «Фу, ты чертовски противный. Попрошу Айзаву меня, блять, переселить подальше»? Или, быть может «Ты мне тоже, тупица»? Или даже без «тупица». Он не хотел даже думать о последнем исходе. Что ж, пора спуститься с небес на землю и мужественно принять свою участь. – Эй, Ки-и-ири-и, всё окей? Мина уже отошла от стола и смотрела на друга, так обеспокоенно, словно это не она только что приговорила его к верной смерти в течение ближайших суток. – Ты схватился за меня, словно я сказала что-то ошеломляющие и неправдоподобное, например «Причуда Изуку – Один за всех, и ему её передал Всемогущий» – Ашидо весело хихикнула и сделала глоток из своего стакана, который всё время держала в руке, – Ну вот видишь, бред какой-то! Деку где-то в стороне нервно прокашлался и пробубнел «д-да, абсолютный бред, быть такого не может». Он тоже был малость напуган и, кажется, встревоженным за Киришиму, ведь завтра он мог проснуться, а одноклассников станет на один, или два, меньше. А помочь ему явно никто не даст. Киришима наконец пришел в себя. Кажется, в момент активного размышления он выглядел в точности как Мидория. Только смущённый и, малость, злой. На себя. Очень злой, но не мог никак понять, почему. – А, да, прости... – он, подавляя предательский ком, подступивший к горлу, отпустил подругу. В голове резко опустело и, кажется, виднелось перекати поле. – Эй, не вешай нос! А то я устала вас двоих терпеть. Давай, будь мужиком и иди разбирайся. Видел бы ты, как он на тебя пялится вечно, чесслово. Особенно сегодня, и как можно только этого не замечать? Да и не орёт он, по крайней мере так часто, лишь на единственного человека на все-е-ей планете, – Ашидо ткнула пальцем в грудь стоящего подле неё красноволосого одноклассника и продолжила, пока тот не успел ещё ничего возразить: – А ты? Ничем не лучше. Дорогуша, за последние 2 часа я не услышала от тебя абсолютно ни-че-го, кроме «Бакуго то» да «Бакуго сё». И в последнее время это замечаю не только я, уж поверь. Вон, твоя агрессивная птица счастья уходит с красными ушами, давай догоняй. Киришима, не смотря на своё прежнее «лучше не оглядываться» посмотрел в сторону, в которую кивала подруга. Там только-только с грохотом закрылись двери, выход во двор общежития. Вот теперь уже присутствующие обратили внимание на странную атмосферу в той части комнаты. Вопросительные взгляды (тех, кто был ещё в состоянии видеть всех предметов по одному, а не по два и, тем более, четыре) устремились на двери, а потом и на Мину с Киришимой. Первая сразу же дислоцировалась ближе в части комнаты, где кучковалась большая часть народу и завела веселую беседу ни о чём, присвоив всё излишнее внимание. Эйджиро смог выдавать из себя глупую улыбку. Всё-таки, Мина отличная подруга и никогда его не подводила. Может, она и правда права? Чёрт, неужели всё было так очевидно? Но, зачем тогда настолько резко обо всём заявлять? Парень снова нервно сглотнул. По крайней мере, если смерть неизбежна, то он хотя бы не будет ждать её верной, а, как настоящий мужик сам к ней придет. Видимо, Бакуго решил не устраивать «семейные» разборки прямо в гостиной, а выйти на свежий воздух, чтобы места для взрывов было больше. Хотя, когда это его останавливало вообще? Совсем дурак, ещё и причуда в холодную погоду же хуже работает. Киришима, пытаясь занять свои мысли чем-нибудь, кроме сложившийся ситуации, без особого энтузиазма прошёлся к входной двери и вышел во двор. Вечер 31 декабря. На улице уже стемнело, мороз неприятно покалывает кожу. – Почему без куртки вышел? – А?.. – вопрос привёл Киришиму в ещё большее замешательство. Куртка? Серьезно? Это, пускай и не последнее, но явно не первое, что он собирался услышать после такого нелепого раскрытия чувств. Может, Бакуго и не слышал этого вовсе?Или не понял, что имелось в виду? А тот сидел прямо под дверью, на бетонном пороге. В точности так выброшенный на улицу котенок или... обиженный маленький ребенок, когда родители что-то не сделали по его велению. – Блять, ты глухой? Не дождавшись мнимого ответа, он, не поднимая голову, подвинулся чуток в сторону, явно предлагая однокласснику сесть тоже, не слишком близко. Это малость успокоило Киришиму, даже приободрило, поэтому он с лёгкой улыбкой плюхнулся рядом. В ногах всё равно правды нет. В морозном воздухе повисло молчание. Неловкое, кажется, такое между ними впервые. Минута. Вторая. Дерьмо, лучше бы они просто подрались. – Ты не ответил на мой вопрос, – сухо отозвался Кацуки. Он смотрел куда-то в сторону, будто там было интереснее, чем здесь. – А, – Киришиму снова вернули в реальность, – так это, мне не холодно же. Совсем! – Дурак. – Эй! И снова молчание. – Слу-.. – То, что сказала черноглазая – неправда? Сказали хором, но Киришима вовремя замолчал. Будто знал, что этот диалог стоит начать именно Бакуго. Знал, но не понял: – А?.. –Б! Прекрати, блять, и ответь по-человечески. Сам же сказал, что это не правда. Или нет? Кацуки давно не выглядел настолько раздраженным, но... Мина была права, кончики его ушей действительно предательски горели. И явно не от злости. Эйджиро позволил себе остановить взгляд на них больше, чем на секунду, выигрывая себе немного времени на раздумья. – Это не правда. – Ясно. Не удивительно, – Бакуго, сидевший прежде в пол оборота, почти спиной к собеседнику, повернулся прямо и откинул назад голову, вздохнув. Его лицо стало... спокойным? Нет, не таким спокойным и расслабленым, каким его иногда мог видеть Киришима — сидя в его в комнате за чтением или по-дружески пойдя вместе кафе. В моменты, когда весь мир перестает бежать куда-то и почти останавливается. Сейчас же на лице одноклассника было выражение, которое Эйджиро прежде даже представить не мог. Вернее, мог, конечно, но не с Бакуго. Выглядело так, словно тот смирился. Принял проигрыш и теперь познал дзен и бессмысленность бытия. Так, словно услышал то, что боялся услышать больше всего. Кири обеспокоенно смотрел прямо в лицо собеседнику. – Почему? – Рогатая — пиздаболка, получается, – он тяжело выдохнул, а Эйджиро растерялся ещё больше. – Что? Эй, нет! – Тогда, значит, это правда? Киришима молчал. Он прекрасно понимал, что просто повёлся на провокацию вот уже в двухтысячный раз. Но назад пути теперь были закрыты. Он, для уверенности, хотел обернуться к дверям, что вели в общежитие, но взгляд словно был прикован к лицу друга, которое не так часто можно увидеть расслабленым: острые линии носа и подбородка, аккуратные светлые брови, глубокие алые глаза, что в лунном свете казались ещё насыщеннее, чем обычно. В словарном запасе Киришимы нет триллиона эпитетов для описания внешности, но этот факт он понимал без слов: Бакуго красивый. Очень. Чересчур. Хотя для них обоих это «чересчур» стало уже нормой, привычкой. Кацуки всегда был вспыльчивым. Чересчур вспыльчивым. Сложно было понять, что он думает. Чересчур сложно. Киришимы всегда было много. Чересчур много. Он, порой, туго соображал. Чересчур туго соображал. Но почему-то это становилось таким нормальным и привычным... – ...Да, правда. Бакуго впервые за всё это время посмотрел на него — взглядом, в котором отчётливо читался вызов «скажи мне это в лицо, я хочу услышать». Киришима не выдержал, повысив голос. – Да, ты мне нравишься, Бакуго Кацуки, ты, идиота кусок! – Скажи это ещё раз. – Э-э... Бакуго Кацуки, ты – идиота кусок? – ДА НЕ ЭТО, БЛЯТЬ, АКУЛЬИ МОЗГИ, – Кацуки схватил Киришиму за плечи, так что тот почувствовал себя совсем смелым. Всемогущим. И, к тому же, бессмертным. – Ты мне нравишься. – Ещё раз. – Ты мне нравишься, – Киришима смотрел прямо в глаза друга, которые находились не более, чем в полуметре от это собственного лица, своим самым искренним взглядом. – Ты мне нравишься намного больше, чем просто бро, бро! Ты такой злой и сложный, но я всё равно пытаюсь и буду пытаться тебя понять ведь знаю, как никто, что на самом деле ты чудесный, мягкий и пушистый, как котёнок! Бакуго в миг попытался скорчить свою обычную гримасу: – Чё, блять, ты сколько выпил? – Я здесь сейчас тебе в любви признаюсь, ты можешь не быть мудилой чёртовым хоть пять минут этой грёбанной жизни? Эйджиро вздохнул и неловко засмеялся. – Прости, я правда не хотел, чтобы ты так вот по-тупому узнал, хе-хе, надеюсь, ты меня ненавидишь не так сильно, как Мидорию, ведь тогда я бы полностью оплошался, как бро и как мужик и.. Он не успел договорить, как неожиданно стало безумно тепло. И мягко. Киришима широко улыбнулся и обнял Бакуго в ответ. Тот впервые обнял его первый. – Снег пошёл. – Какой же ты дурак, Эйджиро, – уткнувшись носом в чужое плечо пробубнел — больше смущённо, нежели с издёвкой. –...Эй, ты тоже дурак, вообще-то. Киришима улыбался так широко, как делал только в самые счастливые моменты. Ему не нужны были громкие признания, ведь Бакуго выражал эмоции совершенно по-другому. Так, как известно только Киришиме. И хорошо, что он не ждал ещё 10 лет, ведь мог бы совсем об этом позабыть. – Я знаю.