Жажда тепла

Возвращаясь домой под покровом ночи — в свою небольшую лачугу, читай: «тайное место», — Экко всегда знает, что его там что-то ждёт. Вернее, кто-то. В чернеющей тьме, где-то там, возле дверей, ведущих в сердце жилища, каждую ночь его встречает пара фиолетовых глаз, вспыхнувших во мраке. Скрип двери, шаги кожаных сапог, тяжёлый женский вздох, тонкие пальцы на мускулистых темнокожих плечах. Скользящее движение; прижатие со сдавленным стоном; опасный неон, бегающий из стороны в сторону. Эти взрослые игры без какой-либо ответственности. Просто Джинкс: такая одинокая девочка, брошенная всеми. Просто Экко — мальчик-спаситель, желающий отдать своему потенциальному врагу последний свет сердца. И просто Паудер — где-то там, глубоко, внутри — жаждущая заполучить этот свет всеми способами. Джинкс прижимается к груди Экко слишком плотно, слишком близко. Сквозь одежду можно почувствовать как вздымаются плечи, громко и быстро бьётся сердце; как бледные пальцы жадно сминают кофту «спасителя». И Экко — всё понимая — не стремится её оттолкнуть; хоть ему и, конечно, не до конца приятно всё это безумие. Нелепо откидывает свои перчатки куда-то в сторону; рабочие ладони в следующее мгновение ложатся на синеющую в обрывках уличных фонарей макушку. Джинкс очаровательно ниже на полголовы. Она льнёт, словно довольный кот, еле слышно мурчит, подставляясь под руки — будто и не вражеские вовсе. Тихое тиканье часов, робкий поворот головы, сладкий женский шёпот: «поцелуй меня уже, дурачок»; звёзды перед глазами, плавящееся олово в сознании, подтруниваемое незримыми демонами. У Экко губы мягкие, налившиеся кровью; Джинкс слабо кусает пухлость тоненькой кожи, дразнясь, разжигая огонь внутри. «Спаситель» целует неловко, слишком медленно, будто вовсе не эту девушку он ожидал сегодня увидеть в своём доме. Джинкс прыгает на него, цепляется ногами плотно за талию; обвивает сильно, крепко; жадно впивается в тёмные губы, хватаясь за корни белых волос. Проводит пальцами по дредам, нежно оглаживая сбритую часть у шеи; млеет от рук Экко, что уверенно скользят вдоль татуировок на талии и животе. Животная ярость, платоническая страсть на уровне инстинктов, страх, глубоко засевший в подкорке памяти, неоновые слёзы вдоль щёк, несмолкаемые голоса в голове. Ядовитый шёпот, что Экко оставит так же, как и все оставили до этого; бросит, словно бракованную игрушку; разобьёт то, что уже и так разбито. Джинкс плачет на его груди, до побелевших костяшек вцепившись в свои волосы: хочет выдрать до последней пряди, хочет сделать себе больно — так, чтоб на всю жизнь запомнилось. В мыслях вырывается из плена тёплых рук, безопасных объятий, молниеносно перемещается к столу: хватает нож и подносит к своему горлу. Шипит, хрипит, скалится в полуночную тишину. Ведь так просто закончить всё прямо сейчас. Рядом с единственным родным человеком. Но теплая кожа рук лишь приятно оглаживает щёки; у Экко кисти в шрамах, старых шершавых мозолях; но именно эти ладони дают мнимое чувство безопасности. Ложатся на макушку, словно послушному ребёнку за хорошее дело; пряди пропускает сквозь темнокожие пальцы. Размеренное дыхание, улыбка — рывком притягивает к себе ближе. Заставляет сердце Джинкс успокоиться, замедляя бешеные удары сердца одним лишь запахом толстовки. Запахом машинного масла и времени. Может все её и бросили. Но Экко всё ещё рядом.