Спасение

      После нежданно плохой погоды и самой тёмной ночи, солнце осторожно выглянуло из-за горизонта, разбрасывая лучи по деревьям вокруг озера. Шторм закончился, но легче не стало. Мирабель тяжело выдохнула, немигающим взглядом смотря вперёд. Закрывать глаза страшно.       В темноте слишком по-настоящему рушилась Касита.       Девушка тихонько напевала песенку о семье Мадригаль, на разные лады расхваливая родственников. Слова хрипло вылетали из искусанных до крови губ. Плакать бесполезно, оплакивать страшно.       В тишине слишком громким казался отчаянный крик, прерываемый глухим шлепком.       Мирабель бездумно собирала камешки, палочки, листочки, цветочки, всё, что попадало под руку, и легонько отпускала в полёт до озера, сосредоточенно считая секунды до шедшей рябью поверхности воды. Один, два, три, один, два, три, один, два, три, четыре…       В мыслях слишком ужасающий треск сопровождал каждое воспоминание.       Мирабель было страшно.       Свеча погасла, как только трещины добрались до неё, Касита умерла вместе с ней, не успев смягчить падение Изабеллы. Крик боли не затихал в ушах, вызывая звон.       Мирабель было больно.       Её смелый кузен, дорогой братишка пытался остановить, вовремя вытянуть из-под тяжёлых обломков стен, но не допрыгнул до черепицы. Предательская сила покинула его в момент полёта до крыши. Глухой шлепок, и ни единого стона, холодил кровь, на секунды останавливая сердце.       Мирабель не видела смысла жить.       Она упала с той же черепицы, упала в руки любящих родителей, ринувшихся за ней в самое пекло. Они успели вытащить дочерей и племянника, но сами остались только ломающимися под тёмными обломками стен хрупкими фигурками.       В ушах до боли тихо. Девушка с отчаянием кинула крепкий камень в воду, размывая отражение скривившегося в гримасе лица.       В воспоминаниях до срыва голоса кричала тётя Пеппа, качая тело умершего сына. В воспоминаниях до окровавленных пальцев рук раскапывал обломки до отчаянного зло сверкавший глазами Бруно. В воспоминаниях пепельно-серая бабушка обнимала бессознательную Ису с парализованными ногами.       Мирабель не знала, как дальше жить.       Она во всём виновата, она разрушила дом и… Нет, нет, нет, девушка закрыла уши руками, как не желавшая видеть обломки предыдущей жизни Долорес, перекрикивая топившие мысли песней о счастливой семье Мадригаль, вот только куплеты о маме, папе, Камило и Исе неприятно горчили, драли горло, словно она упрямо пыталась проглотить камни.       Мирабель могла бы стерпеть, могла бы смолчать, могла бы позже спокойно сесть и поговорить, в конце-то концов. Ведь бабушка не знала, что она старалась спасти магию. Перед бабушкой последовательно выстраивалась картина только неудач бездарной внучки, потому и срыв неудивителен.       Могла бы не бежать за потухшей свёчой, она же видела, что уже поздно, так зачем? Зачем пожертвовала стольким зря?       Мирабель могла всё рассказать с самого начала, не делать тайну из всего, но выбрала молчание. По своей вине завелась и разрушила Каситу, уби… Нет!       В ушах безостановочно кричала Изабелла, безуспешно пытаясь зацепиться хоть за что-то, замедлить падение. Сестра больше никогда не встанет на ноги, как бы не хотела, и Мирабель не сможет забыть тех слёз, тот ужас в обращённом на неё взгляде.       Перед глазами раз за разом по кудряшкам Камило слишком быстро змеилась алая кровь. Девушка больше никогда не насыпет в них блёсток из вредности, со смехом слушая ворчания кузена.       Впереди снова и снова обломки Каситы погребали под собой не успевших вовремя выбежать маму и папу, и Мирабель не слышала ничего, кроме оглушающего звона и собственного незнакомо-страшного крика. Она не знала, чья бурая кровь оставалась на пальцах Бруно и Луизы, отчаянно разметавших тяжёлые глыбы, не хотела знать, не хотела верить.       Они все спасали её.       Неугомонный проказник Камило, невозможно идеальная Изабелла, неуклюжий, но такой родной папа и милая, добрая мама, все бежали на помощь к ней. И спасли.       Мирабель осталась жива, невредима, а они нет.       Зачем?       Рядом послышались тихие шаги и тяжёлое дыхание. Так не дышал Камило, он бегал легко, молниеносно, громко и радостно смеясь. То не была Изабелла, она летала, парила над всеми идеальным ангелом, сопровождаемая мягким шелестом листьев. И не папа присаживался рядом, он ходил неуклюже, не скрываясь, всегда подбадривая младшую дочурку. А мама бы не молчала, не зная, что сказать, мама ступала неслышно, быстро и заговорила бы, тепло улыбаясь, обязательно оставив по-матерински нежные поцелуи на щеке.       Взгляд словно разом постаревшей на пару десятков лет бабушки рядом устремлён вдаль, это она пришла, а остальных девушка уже не увидит.        — Мирабель…        — Я не могу вернуться, — хрипло произнесла она отворачиваясь. На глаза навернулись слёзы. Мирабель не хотела возвращаться в место без Камило, папы и мамы, в место, где Иса не сможет ходить. Это нечестно, они достойны большего! Они достойны жить. — Я не смогла… спасти магию. Ты была права, я всё только порчу.       Щёки вмиг стали мокрыми, и девушка сжалась в комок, беспомощно утыкаясь лицом в колени. Что ей оставалось?       Рядом послышался вздох.        — Мирабель, — с последнего с ней разговора, голос бабушки стал тихим, почти неразбираемым. — ты ни в чём не виновата. Это я всё испортила. Мне нужно было прислушиваться к вам, вам всем.       Девушка отчаянно вцепилась в юбки, сжимая зубы. Рыдания вырывались наружу громкими всхлипами, хотелось кричать, раздирая горло, как тётя Пеппа. Хотелось заливаться слезами и утонуть в чьих-то объятиях, как бедный Антонио у дяди Феликса. Только самых родных людей больше нет.        — Тогда давно у меня забрали моего Педро, и я так боялась, что кто-то отнимет у меня и вас, что перегнула палку. Потеряла больше, чем могла представить, — бабушка захрипела, сдерживая слёзы, но продолжила. — Прости меня, пожалуйста, я виновата во всём. Из-за меня всё…       Никто из них больше не мог говорить, слишком больно. Девушка взглянула на некогда, казалось, в далёком прошлом, многие года назад боевую бабушку; сгорбленный, поникший силуэт медленно расплывался. Мирабель прощала.       Только это ничего не меняло.