В лесу Дин / In the Forest of Dean

      — Я, значит, пришёл сюда, чтобы узнать, в порядке ли вы, ребята, а вы тут, блядь, целуетесь?! Вот так просто целуетесь, как ни в чём не бывало?! Какого хрена?! И давно вы начали трахаться?       Гарри повернулся лицом к Рону одновременно с Гермионой и в ту же секунду почувствовал, как затрещали в груди оковы гнева. Сигнальный барьер по-прежнему окружал палатку, но лишь на расстоянии двадцати футов — установленный дальше, он постоянно срабатывал из-за проходящих мимо местных обитателей. Что-то более серьёзное только создало бы лишние неудобства, территория коттеджа и без того была хорошо защищена. Меньше суток назад Гарри лично проверил и обновил установленный барьер, оставив его на прежнем месте, так что о приближении Рона их ничего не предупредило. Теперь он сожалел об этом решении. Надо было просто настроить чары на конкретных людей.       Медленно поднимаясь на ноги, Гарри заметил ещё двоих человек, появившихся из коттеджа. Судя по скорости, с которой Дин и Луна к ним приближались, они очень торопились. Видимо, Рон от них попросту сбежал.       Похоже, они честно старались держать его подальше от нас, — подумал Гарри, возвращая взгляд к сердитому лицу Рона. Ничто в нём не несло реальной угрозы, даже его агрессивно-наступательная поза была какой-то нелепой и неправильной.       — Месяца через три после твоего ухода, Рональд, — процедила Гермиона. До сих пор немного хриплый, её голос звучал гораздо ниже и грубее, чем раньше. Гарри знал, что изменение тембра может остаться постоянным, но был удивлён тем, насколько резче и опаснее прозвучали от этого её слова. В её голосе слышалась безжалостность. Гермиона поднялась со своего табурета и встала рядом с Гарри, сверля бывшего друга гневным взглядом. — Не то чтобы это тебя как-то касалось, — добавила она.       — Ч-что?! — опешил Рон. На его раскрасневшемся лице промелькнула растерянность, но палочка так и осталась направленной на Гарри. Затем его глаза недоверчиво расширились. — Вы… вы… вы правда трахаетесь?! Гарри, ты кусок дерьма!       Любой волшебник, наблюдавший эту сцену со стороны, решил бы, что спорщики забыли о магии. Но Гермиона видела, что Гарри заблокировал уже два заклинания, которые Рон пытался в него бросить. Гарри сделал это, не пошевелив ни единым мускулом и не издав ни звука, и единственная причина, по которой он ничего не бросил в ответ, заключалась в том, что это стало бы для Рона смертным приговором. Он помнил о своём косвенном обещании Биллу не убивать его младшего брата, пока Билл держит под контролем его перемещения, хотя прямо сейчас всерьёз задавался вопросом, а так ли уж волнует его эта сделка. Было бы так легко и приятно дать выход ярости и просто убить рыжего или стереть к чертям всё из его куцего мозга.       Так и не поняв, что не так с его магией, Рон сердито кинулся вперёд и резко замахнулся кулаком в лицо Гарри. Легко уклонившись, Гарри схватил Рона за воротник и отшвырнул на несколько футов назад.       — Не дави, Рон, — мрачно проговорил Гарри, ясно ощущая, как копившаяся в нём последние несколько дней ярость неудержимо просачивается наружу. Атмосфера резко изменилась. Несмотря на яркое послеполуденное солнце, на пляже стало холодно и темно. Гарри чувствовал ту же тёмную энергию, исходящую от Гермионы.       Он знал, что эта минута когда-нибудь настанет. Он чувствовал её приближение с каждым спокойным днём, прошедшим с момента их прибытия из поместья, но всё-таки надеялся, что их безмятежное существование продлится немного дольше. Он по-настоящему наслаждался их тихим времяпровождением с Гермионой и случайными чаепитиями с Луной. Он даже обнаружил, что общаться с Биллом было на удивление приятно. Так мирно. Спокойно. Хороший способ снова начать привыкать к обществу других людей.       Это было именно то, в чём они нуждались, чтобы переварить случившееся, исправить ущерб, вновь научиться быть самими собой и начать двигаться дальше после всех пережитых ужасов. Снова целовать Гермиону было чистым блаженством. Весь этот день: их тренировка, разговор, стрижка, а потом и поцелуй — стал их первым серьёзным шагом назад к нормальной жизни с тех пор, как снова появился Рон и всё пошло наперекосяк. Но теперь этот пузырь, эта иллюзия приятной и спокойной жизни была разрушена. И кем? Тем самым человеком, который и навлёк на них все эти ужасы.       — Ты спишь с ней? — с каким-то бессильным отчаянием спросил Рон, переводя взгляд с одного на другого.       — Смирись с этим, Рональд, — мрачно сказала Гермиона, делая шаг вперёд. — Наши отношения тебя не касаются. Возвращайся в коттедж, пока я лично не внесла коррективы в твой внешний облик.       Лицо Рона вспыхнуло от гнева. Гарри увернулся от второго удара и снова его оттолкнул, уже сильнее. На этот раз Рон споткнулся и чуть не упал. Гарри почувствовал, что теряет терпение. Его уже откровенно достала эта бездумная и неоправданная ревность Рона. Дин и Луна преодолели уже большую часть дистанции и что-то кричали Рону.       — Предупреждаю последний раз, — сказал Гарри, делая ещё один шаг к Рону. — Не дави — или, несмотря на то, что я обещал твоему брату, ты не уйдёшь отсюда целым и невредимым. Возвращайся в коттедж с Луной и Дином.       Похоже, упоминание Билла стало последней искрой, поджёгшей фитиль. Лицо Рона гневно исказилось, уши покраснели, глаза налились яростью, верхняя губа обнажила зубы в зверином рычании, перешедшем в поток горьких, ядовитых слов.       — АХ ДА, я и забыл, вы же теперь общаетесь с Биллом! Ну как же… Конечно, почему бы и нет? Вы с ним теперь друзья не разлей вода, так? То-то он ходит к вам в палатку, как по расписанию. ВЫ, БЛЯДЬ, РАЗЫГРЫВАЕТЕ МЕНЯ ИЛИ ЧТО?! Вы общаетесь с ним, но не со мной — как будто мы не были лучшими друзьями ШЕСТЬ ГРЁБАНЫХ ЛЕТ, как будто вы не хотите иметь со мной ничего общего! А с Биллом, значит, никаких проблем?! Да вы, блядь, с ним раньше даже не разговаривали! Какого Мордреда?! А ты, Гарри, настоящий грёбаный ублюдок, ты знаешь?! После того, что я тебе рассказывал? Ты знал, что я к ней чувствую, и всё равно трахнул её?! Одной недостаточно? Тебе мало было моей сестры — надо было заполучить ещё и девушку, которая мне нравится?! Скажи мне, ты спал с ней, когда встречался с Джинни? — орал Рон в слепой ярости. Его лицо из красного стало бордовым, руки взлетали и опускались, палочка была забыта. Весь его гнев вылился в широкие волны обвинений, от хоть сколько-то оправданных до совершенно абсурдных. Уже ничего не соображая, он бросал в Гарри всё, что было способно породить его разъярённое воображение. — Ты кусок дерьма! И что ты делаешь сейчас?! Таскаешься за ней, как приклеенный, гоняешь вокруг коттеджа, и это после всего того, через что она прошла?! Заставляешь её делать грёбаные упражнения! УПРАЖНЕНИЯ?! Серьёзно?! Какие ей сейчас, на хрен, упражнения? Да ты просто больной, Гарри! Я слышал, как она кричала несколько дней назад! Что ты с ней такое делал в этой грёбаной палатке?! Что за извращённое дерьмо происходит между вами двумя?!       Гарри сорвался. Это произошло так быстро, что он даже не успел осознать, как оказался возле Рона и схватил его за куртку, практически оторвав от земли.       — Что ты только что сказал? — медленно проговорил Гарри тихим, опасно низким голосом, почти вплотную приблизив его лицо к своему.       Луна застыла на месте рядом с Дином в нескольких футах позади Рона. Гермиона осталась стоять на месте, но Гарри даже на расстоянии ощущал исходящие от неё волны убийственной ярости. Если бы не левая рука, она могла бы задушить его прямо сейчас. Хотя, по правде говоря, ей для этого хватило бы и одной руки.       — После «всего», через что она прошла? — выплюнул Гарри. — Ты имеешь в виду ВСЁ, через что она прошла ИЗ-ЗА ТЕБЯ?! Из-за того, что ты не делал того, что тебе говорили! Из-за того, что не смог держать свой грёбаный рот закрытым! НАС ЗАХВАТИЛИ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!       Гарри в третий раз за неделю с силой впечатал кулак в лицо Рона. Звук вышел отвратительный, из его разбитого носа тут же хлынула кровь, а изо рта вырвался сдавленный крик. С широко раскрытыми от страха глазами Рон шумно грохнулся спиной на песок, но на этот раз Гарри не остановился. Поблизости не было стены, по которой он мог ударить. Над ним не висел вопрос жизни и смерти, требующий его немедленного внимания. Поэтому в следующую секунду он навис над распластанным на земле Роном и снова схватил его за куртку, оторвав его голову от земли. Дрожа от ярости, он смотрел на него сверху вниз и мрачным, сочащимся ядом шёпотом выплёвывал слово за словом.       — Те крики, что ты слышал, — именно так кричит человек, когда ты поливаешь бадьяном его проклятые раны. Они горят! Это были крики боли — по твоей вине! Если бы ты остался на своём посту, нас бы не схватили, а Гермиону не разделали бы, как чёртову тыкву! — Пальцы Гарри крепче сжали воротник Рона, и тому оставалось только в панике цепляться за его руки, когда он понял, что никто вокруг не собирается его спасать. Никто не пытался вмешаться, чтобы это остановить. — Ты же совершенно ослеп из-за своей глупой спеси и детского эгоизма! Именно поэтому мы тебе не доверяем! Когда ты уже откроешь глаза, Рон?! Когда ты наконец поймёшь, что мир не вращается вокруг тебя! МЫ НА ГРЁБАНОЙ ВОЙНЕ! Люди УМИРАЮТ! Добби мёртв, Рон. ОН МЁРТВ! И это тоже произошло из-за тебя!       Кулак Гарри снова встретился с лицом Рона, и голова рыжего повторно ударилась о землю, глаза закатились. Он попытался было отползти, но Гарри наступил ему на бедро, удерживая на месте. Рон закричал от боли. Всё тело Гарри вибрировало от клокочущей в нём злости, он наклонился и схватил Рона за воротник, снова отрывая его голову от земли. Краем глаза он видел, как дёрнулся Дин, но его разум отсёк это, как несущественную деталь, взгляд впился в глаза Рона. Рон в ужасе уставился на него в ответ.       — Мы поставили тебя наблюдателем не просто так, Рон, а потому что ты представлял опасность! Для нас и для всего, что мы делаем! — взревел Гарри. Каждое его слово резало как кинжал. — Единственная причина, по которой мы не оглушили тебя и не передали Артуру, заключалась в том, что мы ЗНАЛИ, что ты снова сбежишь! И тебя обязательно поймают! И на допросе ты расскажешь всё, что знаешь! ВСЁ! ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧЕМ ЭТО МОГЛО ОБЕРНУТЬСЯ?! ТЫ ОДИН МОГ СТОИТЬ ВСЕМ НАМ ВОЙНЫ! Единственная причина, по которой мы тебя не убили, когда ты трепыхался в лапах Фенрира, — это сомнения в точности удара!       Гарри тяжело выдохнул и рассмеялся. Он чувствовал, что сходит с ума от гнева. Звук вышел глухим и безжалостным, без намёка на веселье. Каким, должно быть, был в этот момент и его взгляд. Он так крепко сжал воротник Рона, что тот стал задыхаться.       — Чёрт, если бы я мог вернуться в прошлое, я бы прикончил тебя в ту же секунду, как ты появился. Я бы разрубил тебя, как трухлявое бревно, и оставил твоё тело валяться в снегу без всякого раскаяния. Я бы не колебался ни секунды и не потерял бы из-за этого ни минуты сна. Ни. Единой. Минуты.       Гарри отшвырнул Рона на землю, как тряпичную куклу, и заставил себя отшатнуться назад. Его рука дрожала, когда он вытаскивал палочку Драко из кармана. Глаза Рона расширились от страха. Брызжа кровью изо рта, он взмолился не убивать его. Гарри слышал, как Луна несколько раз выкрикнула его имя, прося, чтобы он остановился, пока Дин удерживал её на месте. Но он проигнорировал её. Он проигнорировал их всех и быстро взмахнул палочкой. Все, кроме Гермионы, вытащившей свою собственную палочку, вздрогнули и закрыли глаза. Не прекращая молить о пощаде, Рон поднял руку перед собой, свернулся в клубок и зажмурился.       Но ни вспышки зелёного света, ни брызг крови не последовало. Вообще ничего.       Вокруг них воцарилась тишина. Рон продолжал дрожать на песке с плотно сомкнутыми веками, пока кровь текла из его разбитого носа и пачкала куртку. Несколько секунд спустя он медленно открыл глаза и в замешательстве посмотрел на Гарри.       — Ты… никогда не покинешь этот коттедж, — прошептал Гарри, продолжая держать палочку направленной в грудь Рону. — Пропустят тебя барьеры или нет — ты никогда не покинешь это место в целости.       Рон пошевелился, затем посмотрел на свою грудь, как будто чувствовал что-то невидимое глазу.       — Ч-что ты…       — Убирайся с моих глаз, пока я не передумал и не убил тебя голыми руками, — прошептал Гарри, опуская палочку. — Мне не нужна ещё одна жизнь на моей совести — особенно такая никчемная и эгоистичная, как твоя.       Дин бросился вперёд, подхватил Рона под мышки, поднял его с земли и с помощью Луны потащил в сторону коттеджа. Ни один из них не остановился, чтобы оглянуться.       — Сколько привязей ты наложил? — спросила Гермиона холодным и отстранённым голосом, когда подошла и встала рядом с ним. Он видел, как подёргивалась палочка в её руке, но мог с уверенностью сказать, что в этот раз причиной была не дрожь, а лишь с трудом сдерживаемое желание добавить собственное проклятие к тому, что уже сделал с Роном Гарри.       — Девять, — тихо сказал он.       — Хорошее число, — кивнула Гермиона.       Они проводили взглядом спотыкающуюся фигуру Рона, который пытался оттолкнуть от себя Луну и Дина по пути к коттеджу. Возможно, это было свидетельством того, насколько глубокий след уже оставила на них война, но по какой-то причине мысль о том, что, попытавшись аппарировать, Рон физически разделит себя на девять отдельных частей, странно успокаивала.

***

             С шумом грохнув входной дверью о стену, Рон ворвался в коттедж, пронёсся мимо кухни и влетел по лестнице в свою временную комнату. Его ноги дрожали, кровь, смешанная со слезами и соплями, продолжала течь на куртку. Он сердито вытер лицо рукавом и тут же застонал от боли. Его нос, а может быть, и челюсть были сломаны. Из глаз хлынули новые слёзы. Прикусив губу, он схватил с пола рюкзак и начал запихивать в него случайные вещи.       Его разум метался, как в лихорадке.       Мысли беспорядочно скакали.       Из-за боли он не мог ни на чём сосредоточиться. Он не мог дышать. Не мог поверить в то, что услышал. Его друг, его лучший друг, спал с девушкой, которую он любил. Он говорил Гарри о своих чувствах. Гарри знал! И всё равно открыто её целовал прямо посреди пляжа! А то, как они вели себя друг с другом до поцелуя… Как какие-то грёбаные влюблённые! Рона буквально перекосило от ревности и злости.       С первых минут своего возвращения в палатку он подозревал, что между ними что-то происходит, но гнал от себя эти подозрения. Когда он увидел их на пляже сразу после побега из поместья, он понял, что это «что-то» носит интимный характер, а по тому, как Гарри подбежал к ней и обнял, как смотрел на неё, было видно, что это «что-то» ещё и серьёзно.       Он знал это, но продолжал отрицать очевидное, потому что не мог с этим смириться.       Он не имел в виду и половины того, что только что на них вывалил. Он наговорил всё это только потому, что был зол и обижен; потому что ему было больно. Когда он увидел, как они целуются — так естественно, так интимно, — он потерял способность рационально мыслить. Он своими глазами видел воплощение своего худшего страха и больше не мог притворяться, что этого нет. Он сорвался. В глубине души он понимал, что не всё сказанное было направлено на них. Часть этого была направлена на него самого, но он всё равно бросил это в лицо Гарри.       Его желудок скрутило от тошноты, когда он подумал обо всём, что произошло.       Он совершил одну ошибку.       Одну.       Он принял одно неправильное решение, и с тех пор все — буквально все! — тыкали его в это носом и не позволяли об этом забыть. Не позволяли ему пережить это. Он вернулся в лес сразу же, как сбежал от егерей. Он провёл там неделю в полном одиночестве, но так и не смог их разыскать. Не зная, что ещё делать, он обратился за помощью к Биллу и попросил его ни о чём не рассказывать родителям, потому что знал, что встретит только осуждение.       Конечно, секрет продержался недолго.       Мама обо всём узнала, и начался настоящий ад. Как она ругалась! Она назвала его «неудачником», «никудышным другом» и «позором семьи», сказала, что ей стыдно за него. Даже его отец — отец, который никогда в жизни не повышал на него голос! — накричал на него. Он сказал, что «разочарован» в своём сыне. Той ночью, после их ухода из коттеджа, Рон рыдал до рвоты.       Он не мог спать. Он перестал есть. Он ходил искать Гарри и Гермиону почти каждый день в течение месяца. Он отчаянно хотел найти их и загладить свою вину, но не мог. Он искал повсюду и не смог обнаружить ни единого следа. К ноябрю он смирился с тем, что ему ничего не оставалось, кроме как и дальше сидеть в «Ракушке» и хандрить в четырёх стенах.       По правде говоря, он был сам себе противен. Он был зол и измучен. Он бесконечно устал от постоянных аппарирований по всей Англии без каких либо результатов.       В начале ноября Билл заставил его спуститься из своей комнаты и помочь Флёр с приготовлением какого-то зелья, что обернулось ещё одной порцией ругани и нотаций. Это вконец подорвало его уверенность в себе и заставило почувствовать себя совершенно бесполезным. Он никогда не был силён в зельеварении, в отличие от Гермионы и Гарри. Поэтому всё, что ему позволяла делать Флёр, — это нарезать самые простые ингредиенты, остальное время он проводил, бесцельно сидя в спальне в компании своих невесёлых мыслей.       А потом было Рождество… Худший день в его жизни.       Именно в тот день он осознал, что вся его семья ненавидит его. Они все смотрели на него, как на ничтожество; как на последнего труса. Они набросились на него, как голодные львы. А уж когда Джинни выложила свои «новости» и он понял, что их расставание с Гарри не было временным, это стало настоящей вишенкой на торте его паршивого настроения. На самом деле, его мало волновало, по девочкам Джинни или по мальчикам; он просто запаниковал. Ведь выходило, что прямо сейчас где-то там Гарри не только находится наедине с девушкой, которую он, Рон, любит, но при этом ещё и «свободен».       Он всегда завидовал дружбе Гарри и Гермионы.       Они с самого начала как-то особенно хорошо ладили между собой. Его же отношения с Гермионой всегда были напряжёнными. Со временем он пришёл к выводу, что напряжение это было сексуальным и возникало из-за того, что они друг другу нравились в том самом смысле. В конце концов, говорят же, что противоположности притягиваются. А они при этом ещё и боялись признаваться в своих чувствах, вот и лаялись всё время.       После того, что случилось в Рождество, он три недели безвылазно просидел в своей спальне. Он был так подавлен, что похудел на пятнадцать фунтов и вообще перестал разговаривать. Так продолжалось до тех пор, пока Билл, в типичной для Билла манере, не ворвался в его комнату и не стащил его вниз, посадив за нарезку ингредиентов для Флёр.       Не проходило и дня, чтобы он не думал о Гарри и Гермионе, о том, где они сейчас и что делают, нашли ли они другие крестражи или меч. Однако он перестал аппарировать в их поисках — с тех пор, как отец и Билл сказали, что обстановка снаружи сильно ухудшилась и отправляться куда-то одному очень рискованно. И только несколько недель назад, после одного разговора с отцом, он решил снова попытаться их найти.       Как-то вечером Рон тихо сидел на лестнице в свою спальню и случайно услышал обрывок разговора. Отец рассказывал Биллу, что Гарри и Гермиона недавно попали в неприятности и что ситуация скверная. Он совершенно недвусмысленно сказал Биллу помочь им во всём, о чём бы они ни попросили, если Билл когда-нибудь с ними столкнётся. Он не сказал о том, что именно произошло и откуда он об этом узнал, но тон его голоса произвёл на Рона сильное впечатление и заставил подняться на ноги и выйти на кухню.       — Пап, что случилось?       — Ох… Рон, я не знал, что ты не спишь, — удивился его появлению Артур. Предположение было вполне оправданным, в то время он спал большую часть суток. — Не беспокойся. У них всё нормально.       — Но ты сказал, что они попали в какую-то беду, Гермиона не ранена? С ними всё в порядке?       — Нет-нет, никто не ранен, не волнуйся, просто… ситуация действительно тяжёлая, Рон. Они одни, а мы сильно ограничены в ресурсах, поэтому каждый наш шаг имеет огромное значение. Нас мало, и это делает каждого человека на нашей стороне ещё более ценным. Если мы не станем помогать друг другу при любой возможности, невзирая на опасность, тогда, сынок, боюсь, что у нас не будет ни единого шанса.       Именно после этого Рон решил снова отправиться на их поиски, несмотря на опасность и несмотря на то, что он понятия не имел, где искать. Поэтому, когда он услышал их голоса и увидел светящийся шар, он воспринял это как знак.       Он должен был им помочь — ведь только помогая друг другу, они имели шанс на успех. Поэтому он не раздумывая схватил рюкзак и аппарировал. Однако, прибыв на место, он словно наткнулся на львиное логово.       Дикие, злобные и пугливые, они смотрели на него так, словно он появился перед ними с тремя головами — или без головы. Застигнутый врасплох, он совершенно не знал, как на это реагировать. Они разговаривали с ним безлично и холодно, как с посторонним, если вообще разговаривали. Это разъедало его изнутри и заставляло чувствовать себя ненужным и нежеланным. Он не понимал, как так? Отец внушил ему мысль, что им нужна вся возможная помощь, и что? Они вели себя так, словно им не нужна была не только его помощь, но и он сам. Как будто он для них — помеха. Их поведение ничем не походило на поведение людей, которых он знал, и это выбивало его из колеи.       Он изо всех сил старался не обращать на это внимания. Он пытался быть милым, пытался притворяться, что ничего не изменилось, что его друзья, с которыми он дружил шесть лет, не относились к нему как к ходячей угрозе.       Но после того как он проснулся посреди ночи от ослепительного яркого света и услышал, как Гермиона разговаривала с Гарри — в его постели! — он больше не мог сдерживаться. Паззл сошёлся, их странное поведение обрело смысл.       Их холодность, неловкость, отдалённость от него и в то же время близость друг к другу — всё это было потому, что между ними что-то происходило. Они были «вместе» и скрывали это. Вот в чём всё дело! Они специально давали ему дурацкие задания, типа «стой и наблюдай», чтобы держать его подальше от себя — и преспокойно держаться за руки или что они там ещё делали, стоило ему отвернуться. Он попытался вывести их на чистую воду во время завтрака, но Гермиона срезала его попытку, как ножом. Чёрт, да она практически прямым текстом велела ему заткнуться!       У него мурашки побежали по коже при мысли о том, что два его лучших друга крутят шашни за его спиной и пытаются выставить его идиотом, вместо того чтобы просто сказать, что происходит.       Она спала с Гарри — на его койке, вместе с ним! В его, Рона, присутствии! И после этого они ведут себя так, словно ничего не было, а если и было, то не стоит упоминания? Они его совсем за кретина держат?       Так, сидя в кустах у границы владений Лавгудов, он пришёл к осознанию — они просто от него избавились, чтобы остаться наедине! И тогда он решил их «проучить» и поплёлся за ними через это чёртово болото.       Нет, ну в самом деле, что за мордредова срань? Он не позволит делать из себя дурака! Исключить его из миссии, чтобы остаться вдвоём, разве это справедливо? Они даже не объяснили, зачем попёрлись к Лавгуду. Наверняка ещё и отпираться будут, когда он всё им выложит. С такими мыслями он решительно вошёл в дом Лавгудов, и что увидел? Они снова держались за руки! Это стало последней каплей. Он окончательно потерял самообладание.       И только когда их схватили и доставили в Малфой-мэнор, он начал подозревать, что недооценил то, насколько изменились Гарри и Гермиона. Человека, стоявшего за Гермионой, разрезало на куски, но о том, кто это сделал, Рон не задумывался до тех пор, пока Струпьяр не заявил, что «они» уничтожили его людей. Вот тогда-то до Рона дошло, что это сделал либо Гарри, либо Гермиона. Он с трудом мог себе представить, что его друзья способны на такое зверство. Да такого просто не могло быть! Гермиона всегда была категорически против насилия, а Гарри, хоть и был менее сдержан, никогда не проявлял жестокости.       Когда Беллатрикс прикоснулась к Гермионе, он запаниковал и крикнул, чтобы та её не трогала. Он пытаться помочь Гермионе! Он не думал, что это приведёт к тому, что её будут пытать. Он всего лишь пытался остановить эту сумасшедшую, пока Гарри стоял там с таким видом, словно ему было плевать на происходящее.       Он вёл себя так, словно ничуть не волновался за Гермиону.       И что Рон получил за свою попытку помочь? Кулаком по лицу он получил — вот что.       Гарри тогда совсем взбесился. Впервые за шесть лет Рон по-настоящему испугался своего друга. Он никогда не видел, чтобы Гарри настолько выходил из себя — парень пробил кулаком стену, ради Мерлина! В ту секунду Рон подумал, что мог ошибаться, что, возможно, Гарри очень даже волновался за Гермиону; что, возможно, он был способен разрезать человека на куски. Но потом он сидел там и наблюдал, как Гарри спокойно позволяет Луне провести пальцами по своему лицу, разговаривает с ней, как будто они были лучшими друзьями. Он даже с Дином говорил вполне приветливо — а Дин был бывшим парнем Джинни! И Рон снова разозлился. Значит, Гарри вёл себя как придурок исключительно с ним, и Рон догадывался, почему.       Из-за Гермионы.       Последнее, что Рон помнил о своём пребывании в поместье, — это как он кричал Драко, чтобы тот их выпустил. Дальше — темнота. Очнулся он уже в «Ракушке». Из окна коттеджа он видел, как они упали в воду после аппарации, и хотел сразу же бежать к ним, но Дин, следивший за ним как ястреб, его удержал. Когда он наконец добрался до них вместе с остальными, его чуть не вывернуло от вида Гермионы. Грязная, покрытая кровью и рвотой, она выглядела так, словно находилась в дюйме от смерти. Позже тем вечером его всё-таки вырвало, когда он остался в своей комнате наедине со своими мыслями и воспоминаниями. Он снова и снова прокручивал в памяти образы её избитого тела, не в состоянии выкинуть их из головы. Как не мог выкинуть из головы образ Гарри, бегущего к ней, обнимающего её. Или того, как Гарри нёс её и с каким доверием она прижималась к нему. Доверием, говорящим о самой интимной близости.       Но хуже всего был тот убийственный взгляд, который она бросила на него, сидя у камня, пока Гарри устанавливал палатку. Этот взгляд пробрал Рона до самых кишок. Неприкрытая, откровенная ненависть — вот что было в этом взгляде. Она ненавидела его и хотела, чтобы он это знал. А если добавить к этому взгляду то, что она решила остаться в палатке с Гарри, а не в коттедже с остальными, все сомнения отпадали.       Она была с Гарри.       Той ночью он не спал. Звуки её криков и образы её злого, полного ненависти лица эхом крутились у него в голове и не давали заснуть — вместо этого он рыдал в своей постели.       Но даже после всего этого Рон хотел пойти к ним. Он хотел извиниться, хотел увидеть своими глазами, как себя чувствует Гермиона, но Билл и Дин его не пускали. Луна, Флёр, Билл ходили к ним в палатку, как к себе домой.       Но только не он.       Нет.       Ему пойти к ним не разрешалось, и это разозлило его больше, чем всё остальное.       Он знал, что Гарри и Гермиона сердились на него. Знал, что их дружба находится под большим вопросом, но он заслужил шанс извиниться перед ними. Он заслужил шанс поговорить с ними и снова всё исправить. Они были его друзьями в течение многих лет — его лучшими друзьями! Каким бы пугающим ни был срыв Гарри в подземелье, на самом деле Рон не верил, что Гарри мог его убить. Ну, вспылил, с кем не бывает? Тем более в той ситуации. Сейчас, когда все успокоились, всё будет совсем по-другому. Он искренне думал, что сможет всё исправить.       По крайней мере, он думал так до тех пор, пока Гарри не навис над ним, произнося резкие, бьющие наотмашь слова. Он чувствовал себя так, словно с него заживо сдирали кожу. Каждое слово ранило всё глубже и глубже, пока боль в сердце не стала сильнее, чем боль от разбитого лица.       Именно в этот момент по его позвоночнику прокрался глубоко запрятанный в подкорку страх. Страх, которого он никогда прежде не испытывал; который пробирает тебя до костей, когда ты понимаешь, что вот-вот умрёшь и никто тебя не спасёт. И впервые с тех пор, как он ушёл от них в сентябре, Рон по-настоящему увидел Гарри.       Увидел того, кем он стал. И это его потрясло.       Это был не тот Гарри, которого он знал. Это был кто-то другой. Что-то другое. Холодное и смертельно опасное. Его движения были точными и расчётливыми, а лицо выражало полное равнодушие к насилию и убийствам, какое могло быть только у того, кто делал это раньше. Глаза Рона расширились от понимания того, насколько сильно он ошибался — Гарри мог его убить. Без всяких сомнений. Взгляд Рона метнулся к Гермионе в отчаянной надежде, что она вмешается и остановит монстра, в которого превратился Гарри.       Но здесь его ожидало второе потрясение.       Её палочка была обнажена и прижата к бедру, а лицо кривилось от отвращения, но самым страшным был взгляд. Когда он взглянул ей в глаза, у него по спине пробежал холодок.       Они были мертвы.       Пусты.       Безразличны.       Её глаза излучали то же равнодушие, что он видел на лице Гарри, и это пугало сильнее любой ярости. Его сердце болезненно сжалось. Осознание врезалось в его грудь, как ветка Гремучей ивы. Это была не та Гермиона, которую он знал. Это была не та Гермиона, в которую он был влюблён. Это была девушка, разорванная на части и собранная воедино одной лишь силой воли и рваными, неровными швами. Девушка, способная разорвать человека на части и не моргнуть глазом, когда его кровь и кишки брызнут ей на спину. Он видел это собственными глазами, но осознал увиденное только сейчас.       Когда Гарри вытащил палочку, Рон знал, что это конец. Он ничего не мог с собой поделать — он потерял голову от страха. Он пресмыкался, как трус. Он умолял Гарри сохранить ему жизнь, как умолял бы самого дьявола.       Но по какой-то причине, которую он не мог понять до сих пор, Гарри его пощадил. Он почувствовал что-то странное на теле, когда пошевелился, он никогда прежде не испытывал похожего ощущения — словно что-то еле заметно тянуло его, но не в одну сторону, а сразу во все. Гарри что-то с ним сделал, но он не знал, что именно. Дин оттащил его в ту же секунду, как Гарри сказал ему уйти, и вместе с Луной не отпускал до самого коттеджа, хотя Рон пытался их оттолкнуть. Он не хотел находиться рядом с ними. Он вообще никого не хотел видеть рядом с собой. Он хотел остаться один.       Ему хотелось уйти отсюда. Уйти ото всех. Он чувствовал, как его мир рушится на него, давит, погребает под своими обломками. Незримая тяжесть осознания сдавливала грудь, мешала дышать. Он не только потерял Гермиону из-за Гарри, он потерял их обоих — их больше не было. Его друзей больше не существовало. Люди в той палатке были незнакомцами, он их не знал.       От осознания этого факта его затошнило. На какой-то короткий миг гнев сменился опустошением, но злиться было легче. Злиться, ненавидеть, обвинять было гораздо легче, чем остановиться и признать правду. Уйти. Бежать. Паника гнала его прочь. Он должен был уйти отсюда — он больше не мог здесь оставаться.       Слова Гарри о том, что он никогда не покинет это место целым, предупреждающим эхом отдавались голове, но ему было всё равно. Он уйдёт. Он найдёт способ, потому что не сможет оставаться здесь больше ни секунды.       Он снова вытер кровь из-под носа, сунул в сумку ещё один свитер и направился вниз.

***

             — Рон? — окликнул брата Билл, когда звук распахнувшейся входной двери отвлёк его внимание от разложенных на кухонном столе бумаг, но тот вихрем промчался мимо и кинулся наверх. — Рон, что происходит?       Вместо ответа он услышал, как Рон заметался по комнате, хлопая дверцами шкафа.       — Ох, только не снова, — простонал Билл, поднимаясь из-за стола при звуке топающих шагов брата, спускающегося по лестнице. Он не видел, как Рон выходил из дома — он был занят в своём кабинете и думал, что Рон спит, и только сейчас понял, что Дин и Луна тоже пропали.       — Пойду, отнесу немного воды 'Арри и 'Эрмионе, — мягко сказала Флёр и ободряюще коснулась руки Билла, проходя мимо с двумя пустыми стаканами.       — Ага, сходи, — рассеянно пробормотал Билл, встречая взглядом появившуюся в поле зрения ссутуленную фигуру брата.       Он ещё не сказал Рону про то, что закрыл ему выход с территории коттеджа. Он не думал, что брат примет эту новость хорошо, поэтому всё время откладывал этот разговор. Рон не мог покинуть «Ракушку» никаким образом. Если бы он попытался аппарировать, то просто остался бы на месте. Если бы попытался выйти пешком — наткнулся бы на невидимую стену. Судя по всему, дальше откладывать разговор не было никакой возможности, поскольку Рон самым очевидным образом намерился сбежать. Снова.       Вид ворвавшегося в комнату Рона только подтвердил это предположение. Разбитый и опухший нос, наливающиеся чернотой, симметричные синяки под глазами, струйка крови, стекающая по подбородку, и рюкзак, перекинутый через плечо. При виде последнего Билл издал громкий стон. Мальчик был предсказуем до боли.       — Рон, что происходит? Куда ты собрался?       — Я ухожу.       — Это я вижу. — Билл преградил Рону путь и быстрым движением стянул с его плеча рюкзак. — Что случилось?       — Эй! Отдай! — гневно рявкнул Рон, но за гневом в его голосе ясно слышались слёзы, полосы от которых пятнали его щёки. Он попытался вырвать у брата свой рюкзак, но Билл отступил, держа его на вытянутой руке вне пределов досягаемости Рона.       — Давай для начала успокоимся, а? Что случилось? Почему ты хочешь уйти?       — Потому что я им на хрен не нужен! — закричал Рон, наливаясь гневной краской. Извернувшись, он схватился за рюкзак, но Билл снова вырвал его. — Им, блядь, вообще никто не нужен, кроме друг друга! Да я их вообще больше не знаю — это совершенно другие люди! Какие-то грёбаные бездушные убийцы! Я думал, мы будем вместе. Думал… Да какая теперь, к Мордреду, разница, что я там думал! Они вместе! И ещё неизвестно, как давно это продолжается! А я им мешаю! Я вообще только и делаю, что всем мешаю! Что бы я ни делал! Как будто я вообще ничего не могу сделать правильно! И они не хотят иметь со мной ничего общего!       Билла так и подмывало уточнить, с кем именно он хотел быть «вместе», поскольку формулировка Рона оставляла некоторый простор для воображения. Но он сдержался. Рон находился на грани инсульта, и ехидные вопросы вряд ли могли помочь разрядить ситуацию.       — Рон, ты оставил их больше чем на семь месяцев, — сказал Билл, смягчив голос. — Они были одни, в тяжёлых условиях, в постоянной опасности, пока ты сидел здесь, в сытости и тепле.       — О, НУ ЗДОРОВО! — взревел Рон, глядя на Билла со смесью боли и ненависти на лице. — Значит, мы снова вернулись к ЭТОЙ теме?! О том, как эпично я облажался?! И что? Теперь, когда ты внезапно заделался их другом, ты примешь их сторону и станешь гнобить меня за то, что я снова решил уйти? Ну да, конечно! Неважно, что мой лучший друг украл девушку, которую я любил, и теперь у меня не осталось ни девушки, ни друга!       — Нет, — твёрдо сказал Билл, делая маленький шаг к Рону. — Я говорю о том, что они были вынуждены двигаться дальше. Чтобы выжить. Ты сам говорил, что, когда нашёл их, они вели себя как дикие, пугливые звери. Они не могли позволить себе сидеть и оплакивать твоё отсутствие, Рон, для этого у них было слишком много других забот. Они пережили твой уход и продолжили двигаться вперёд, в то время как ты сидел здесь все эти месяцы и мусолил произошедшее в своей голове, терзаясь чувством вины. Для тебя это всё ещё свежо. Для них — прошла целая жизнь.       Рон нахмурился, но промолчал. Тяжело дыша, он скользнул взглядом по рюкзаку в руке Билла и скривился в усмешке.       — Даже если и так, теперь это уже не имеет никакого значения. Потому что чёртов Гарри-само-совершенство-Поттер не только заполучил девушку, но и кристально ясно дал понять, что я недостаточно хорош даже для того, чтобы просто находиться с ними рядом. Да кого я обманываю — я никогда не был достаточно хорош. Они, наверное, и держали-то меня при себе, чисто чтоб поржать, а сами снюхались сто лет назад.       — Чёрт возьми, Рон! — Билл рассмеялся, холодно и зло. Резкость его тона застала Рона врасплох и заставила дрогнуть. — Так вот в чём дело? Ты думаешь, что ты недостаточно хорош, чтобы быть их другом?       Рон молча стоял и смотрел, как смеётся его старший брат. В его смехе не было ни грамма веселья. Отсмеявшись, Билл провёл рукой по волосам и смерил Рона суровым взглядом.       — Опять эти твои заморочки про одного из семи, да? — сухо спросил Билл. — Не надоело? Ты носишь этот багаж с собой с тех пор, как научился ходить. Вечно тебе казалось, что ты в тени семьи, что ты хуже других.       — Потому что это так! — взорвался Рон.       — ДА НИ ХРЕНА ПОДОБНОГО! — проорал в ответ Билл, резко шагнув вперёд.       Рон отшатнулся и расширил глаза от страха. Билл никогда не кричал. Во всяком случае, так. Он никогда не смеялся таким холодным смехом, никогда не показывал прямой агрессии — и испуганное замешательство на лице Рона ясно показывало, насколько сильное впечатление это на него произвело.       — Ты тот, кого ты из себя делаешь, Рон! Неужели ты всерьёз полагаешь, что у Гермионы, девочки, выросшей вне магического сообщества, было больше шансов чего-то добиться, чем у тебя? Ты учился в школе с грёбаными сотнями детей, Рон, — сотнями! И какая, к чертям, разница, что ты один из семи?! У тебя было столько же возможностей, сколько и у любого из них, учиться, расти, проявлять себя. По-твоему, кто-то из этих детей был лучше тебя просто потому, что у них не было пяти братьев и сестры? Ты понимаешь, как нелепо это звучит? Гарри, может, и был знаменит с младенчества, но сохранил он свою славу благодаря тому, что сделал после. А сколько недоброжелателей он получил вместе с этой славой? Сколько раз его пытались подставить, опозорить, покалечить, убить? И ты всерьёз, глядя мне в глаза, станешь утверждать, что, по-твоему, у него изначально было больше шансов сделать что-то выдающееся, чем у тебя? Ради Мерлина, он вырос в мире магглов и до одиннадцати лет вообще не использовал магию!       Билл сердито выдохнул и с силой швырнул рюкзак в грудь брата. Поймав его, Рон отступил на шаг и в замешательстве уставился на Билла.       — У тебя были и остаются все шансы стать тем, кем ты хочешь быть, Рон. Всё, что тебе нужно сделать, — это воспользоваться ими. Выкинь наконец из головы эту дурь про то, что ты хуже других только потому, что происходишь из большой семьи. Я больше так не могу, Рон, — раздражённо сказал Билл. — Я понимаю, что ты расстроен из-за того, что твои друзья изменились. Я понимаю, что ты злишься из-за того, что они вместе, но попробуй взглянуть на это с их точки зрения, постарайся понять, через что они прошли и как это на них повлияло. Ты хотя бы потрудился спросить, что с ними случилось, пока тебя не было? Через какой ад они прошли? Какие жертвы понесли? Допускал ли ты мысль, что их отношения могли измениться по вине обстоятельств и что к тебе это не имеет никакого отношения? Ты ушёл! Они остались одни, без помощи, без поддержки! У них не было никого, кроме друг друга! Ты об этом думал? Или ты мог думать только о том, чтобы вокруг тебя всё стало как было?       Билл отступил назад, увеличивая расстояние между ними. На него накатило гнетущее чувство усталости и бессилия. На несколько секунд в воздухе повисла звенящая тишина.       — Я не мама и не папа. Я не могу продолжать воспитывать тебя или защищать каждый раз, когда ты не можешь справиться со своими собственными эмоциями. И я не могу решить твои проблемы за тебя, Рон. Тебе нужно разобраться с этим дерьмом самому.       Рон стоял перед Биллом, крепко прижимая к груди рюкзак. Его лицо из насыщенно розового стало тёмно-красным, нижняя челюсть слегка дрожала. На мгновение Биллу показалось, что Рон сейчас взорвётся, наорёт на него и выбежит из дома, но вместо этого из уголка глаза его младшего брата скатилась одинокая слеза, и Билл понял, что его челюсть дрожала не от ярости.       — Что мне делать, Билл? — прошептал Рон прерывисто и едва слышно. Он говорил как маленький, растерянный ребёнок, которым был когда-то, и от этого сердце Билла болезненно сжалось.       Его брат, его глупый, непутёвый, чрезмерно эмоциональный младший брат, совершенно запутался — как запутался бы любой, если бы провёл всю жизнь, раздираемый собственными эмоциями и неуверенностью в себе. По какой-то причине Рон всегда считал, что не может конкурировать со своими братьями и сверстниками. Он даже Джинни ревновал, когда та начала проявлять свои собственные уникальные умения, будучи младше него. Из-за зацикленности на своих неудачах и достижениях других он никак не мог объективно взглянуть на самого себя и осознать простую истину: единственное, что его сдерживало, — это он сам.       — Если ты хочешь стать тем, кем ты сам мог бы гордиться, вложи в это время и силы. Ты — единственное, что тебе в этом мешает. Приложи усилия. Учись. Развивайся. Добейся этого, Рон. — Билл помолчал несколько секунд, переводя дыхание, потом мотнул головой в сторону открытой входной двери и тихого звука волн, разбивающихся о берег. — Они всё это сделали и продолжают делать. Я видел, как они тренировались сегодня утром. Ты тоже видел. Такого рода навыки не приходят от одного таланта, Рон. Это результат многих месяцев неустанной и безжалостной работы над собой. Уверен, они начали тренироваться вскоре после твоего ухода. А теперь задумайся, каково им. Они были в отличной форме до всей этой истории с поместьем. Представь, как усердно они должны были работать, чтобы стать такими. Попробуй понять, через что им пришлось пройти. С ними что-то случилось, Рон. Что-то, что щёлкнуло выключателем в их головах и зажгло огонь под их задницами. Что-то, что заставило их осознать непреложную истину этого мира.       — Какую? — спросил Рон едва дыша. Костяшки его пальцев побелели на лямке рюкзака, в который он вцепился, как в спасательный круг.       — Что они умрут, Рон, как и все мы, — если не изменятся, если не вырастут над самими собой, — сказал Билл. Отойдя от двери, он направился обратно к кухонному столу, чтобы собрать свои бумаги. — Если ты хочешь сбежать отсюда и найти другое место, чтобы спрятаться, — прекрасно. Я подыщу тебе маленький безопасный дом, где ты сможешь скрыться от мира и всех своих проблем, забиться в угол и продолжать жалеть себя. У меня нет ни времени, ни сил, чтобы тебя переубеждать. Не тогда, когда с каждым днём война отнимает всё больше невинных жизней. На случай, если ты не заметил, Рон, наш мир горит — с тобой или без тебя. Если ты спрячешь голову в песок, это ничего не изменит. Так что или повзрослей и начни двигаться вперёд, или не мешайся под ногами. Я не могу и дальше нянчиться с тобой. Оберегать жизни членов нашего Ордена и без того достаточно сложная задача. Мне не нужно, чтобы они сбегали всякий раз, когда расстраиваются или оказываются в неудобной для себя ситуации.       Билл сунул свёрнутые бумаги под мышку и вышел на улицу, оставив Рона молча стоять с рюкзаком в руках.