бабочки в волосах

гию ворочается в постели, не в силах сомкнуть глаз. матрас кровати был мягким, непривычно мягким, а ведь когда-то он спал где попадется: у добродушных жителей деревень, впускающих молчаливого путника в свой дом, дрянных, самых дешевых гостиницах в городах, в лесу под широким кроном деревьев, сунув скомканное хаори под голову в качестве какой-никакой подушки. а теперь война закончилась, и можно спать спокойно, громко крича на весь мир о такой долгожданной победе, пришедшей невероятной сладостью на губах и солеными каплями из усталых, счастливых глаз. но за сладостью победы запряталась и горечь — потерь было не сосчитать: сколько невинных граждан погибло от рук демонов, а сколько истребителей, юных, неопытных, и, в том числе, столпов. все они потеряли кого-то: родных, друзей, возлюбленных. гию переворачивается на живот, лицом зарываясь в холодную мягкую подушку. в блаженной темноте глаза начали поневоле закрываться.

***

— томиока-сан! — раздается над самым ухом чей-то звонкий высокий голос, заставляя его распахнуть глаза. он лежал на поляне с изумрудной травой, сверху было абсолютно чистое голубое небо, светило яркое солнце, своими лучами нагревая щеки и волосы, заставляя щуриться. громко чирикая, мимо спешно пролетело несколько маленьких птиц — были ли это воробьи или еще кто, гию не знал, да и не хотел. прямо над ним нависла шинобу в своем белоснежном хаори с узорами и пастельным градиентом на концах, с привычной заколкой в темных волосах и мягкой улыбкой на лице. она живая и она здесь, глядит на него с вопросом в фиалковых, сияющих глазах. гию замирает, смотря в неверии. — томиока-сан, — голос теперь звучит обеспокоено, тонкие брови насупились, образовывая на чистом лбу маленькую морщинку. он смотрит на нее еще мгновение, а затем подрывается, прижимая ее к себе, сминает в объятиях. шинобу удивленно охает, но не вырывается, лишь стоит без действий пару секунд, а потом сама обхватывает его своими тонкими руками, гладит успокаивающе по жестким колючим волосам. гию крепко жмурится до цветных мушек, пляшущих на внутренней стороне век, и прижимает кочо ближе, тычется носом ей в живот, вдыхая въевшийся аромат медикаментов и ненавистной глицинии. они легко покачиваются из стороны в сторону, продолжая держаться друг за друга. гию не хочет отпустить ее. не может, только не снова. шинобу молчит, гладя его по волосам. она непривычно тиха и немногословна, словно она единственная, кто понимает, что это лишь сон, а эта поляна эфемерна, как и она сама. ткань ее униформы мокнет, впитывая в себя чужие слезы. шинобу вскидывает голову вверх, глядя в небо. как же мало времени было даровано им судьбой, чтобы провести его вместе. солнце уходит за горизонт, окрашивая его в бордовый, как цвет ее помады, правая часть его хаори и кровь, навеки застывшая в уголке ее тонких губ. гию и сейчас может разглядеть крошечное пятнышко на ее светлой коже. он жмурится, сильнее зарываясь в ткань, в нос постепенно начинает бить резкий запах металла, исходящий от ее одежды. изящная ладонь аккуратно берет его за подбородок, приподнимает вверх, заставляя гию взглянуть на нее. первым, что он видит — это абсолютно пустые, уже остекленевшие глаза. из ее рта сочится густая, темная, почти черная, кровь. ее капли падают вниз на его лицо, стекая по щекам вместе со слезами. униформа шинобу порвана в районе груди, показывая разодранную кожу, тошнотворно розовое мясо и сквозную дыру. его руки безвольно опускаются вниз, больше не держа ее. кочо смотрит на него своими пустыми глазами, покачиваясь на ветру. по ее мертвенно-бледной щеке стекает одинокая слеза, а на губах застывает немое «прости».

***

гию подскакивает с постели, едва сдерживая крик. он оглядывается по сторонам, но этого делать и не нужно, он в своей комнате. серые стены, темный дощатый пол, письменный стол в углу, а рядом с ним примостился пузатый кособокий комод. гию выдыхает, чувствуя как холодный пот стекает по вискам. он наощупь тянется к прикроватной тумбочке, надеясь в темноте отыскать стакан воды, но пальцами натыкается лишь на нечто плоское. в свете луны, льющемся из щелей неплотно завешенных штор, гию видит заколку, выполненную в виде изящной фиолетовой бабочки. он прижимает ее к губам, запечатлевая невесомый поцелуй. поцелуй, полный горечи, тоски, невысказанных при жизни слов. заснуть вновь так и не удалось.