На второй круг

They always told me that, «You'll never get to heaven With a live like yours»

Цзян Чэн оправляет перед зеркалом воротник и нервно поводит плечами. Что-то не так. Чёрная рубашка оттеняет бледность лица. Галстук тоже чёрный, тонкий, мягкие блики на атласе вторят лихорадочному блеску в глазах. — Ты круто выглядишь, когда весь в чёрном. Все сразу такие: «Вау, это твой дядя?» И я такой: «Ага, пососите!» Цзян Чэн даёт ему лёгкий подзатыльник. — Эй! — взмахивает руками А-Лин. — Следи за языком. Все знают, что я твой дядя, говоришь? Так пускай все думают, что я не сумел тебя воспитать? А-Лин сердито сопит, потирая затылок. Фея прыгает вокруг них, радостная, как щенок. Подбегает к машине, садится у задних дверей, лупит хвостом по траве. Она любит, когда все её люди рядом. Сидеть в салоне не любит, но ради хозяев готова терпеть. — Куда поедем? — А-Лин швыряет сумку на заднее сиденье. Цзян Чэн одёргивает: — Поаккуратнее. Машина стоит под деревьями, блики зелёного солнца дрожат на сиденьях, на шерсти Феи. И на лице А-Лина, когда он усаживается впереди, ёрзает: — Да что за ремень дурацкий!.. — оглядывается на Фею, потом смотрит на дядю. — Так куда? — Будешь приставать — поедем домой сидеть в квартире весь вечер. Цзян Чэн открывает навигатор, крепит телефон на подставку. Слышит, как фыркает А-Лин, и, не глядя на него даже, представляет сердитое лицо. Готовится парировать поток возмущений. — Ну и поехали, — говорит А-Лин. Цзян Чэн, изогнув бровь, оборачивается к нему. — Что это вдруг? — Нет настроения для дурацких фильмов. И дурацких кафешек, и дурацких парков… и дурацких людей, — А-Лин, сложив руки на груди, отворачивается к окну. Взъерошенные волосы золотятся в солнечных лучах. — Во-первых, причешись, — говорит Цзян Чэн. — Тебе какое дело? — вскидывается А-Лин. — Может, мне так нравится! А во-вторых что? Помолчать? — он подаётся вперёд. Цзян Чэн, вскинув подбородок, выдерживает паузу. Парень повторяет его движение, тянет шею, но глаза беспокойно бегают по сторонам. — Что случилось опять? — спрашивает Цзян Чэн холодно. — Да как обычно, — А-Лин отдувает прядь со лба, откидывается на сиденье, сложив руки на груди. — Нас спрашивали, кто куда поступает. Я сказал про полицейскую академию. Мне говорят, туда поступишь чёрта с два, я говорю: «Ну я знаю, и чё», — а эти идиоты начали: типа мне легко, у меня и ты офицер Особого отдела, и с отцовской стороны дядя вообще где-то там на верхушке… типа вы меня протащите, мало того, что льготы дадут, — голос вздрагивает от обиды, — как сироте… — А-Лин судорожно сглатывает и добавляет злым шёпотом: — Заебали. — А-Лин! — вырывается по привычке. Цзян Чэн мысленно ругает себя последними словами. Никак не выйдет из роли вечного надсмотрщика вместо того, чтобы прямо сейчас вернуться к зданию старшей школы и всыпать Цзыдянем каждому из маленьких выродков. Пусть знают, чем занимаются офицеры Особого отдела. Что вообще он может сказать? Ничто не жалит так больно, как слова, против которых нечего возразить. Обнять его? Нет, к чему парню эти нежности. Цзян Чэн сжимает его плечо. А-Лин, быстро смазав слёзы кулаком, смотрит исподлобья. — Чего? — Даже не надейся, что кто-то из нас будет помогать тебе с поступлением, ясно? А-Лин недоверчиво хмурится. — А младший дядя? — Пусть только попробует. Когда Цзинь Лин заканчивал старшую школу, Цзян Чэн радовался, что у него нет детей — не придётся заново переживать эти адовы два года. Экзамены, беготня с документами, двадцать часов сна в неделю, вечные ссоры — потому что «Какого чёрта ещё ты на меня давишь, мне что, без тебя мало?!» — и один нервный тик на двоих. Но и поступление вытерпеть оказалось проще, чем тот короткий период, когда пришло время отпускать А-Лина в самостоятельную жизнь. Цзян Чэн начал готовиться к этому за два года до совершеннолетия А-Лина. Деньги были, а драму к чёрту: парню пора жить отдельно, вот и всё, так ему и сказал. Цзинь Лин обрадовался. Возбуждённый, два дня носился по квартире, собирал сумки и огрызался на советы. Только в последнюю ночь пришёл к нему. Уселся в темноте на краю дивана, обхватив руками колено. Долго-долго молчал. Потом пнул Цзян Чэна в одеяло — предположительно в голень. — Я же знаю, что ты не спишь! — говорил зачем-то громким шёпотом, хотя никого больше не было в доме, кроме собаки. — Ты много себе позволяешь, я смотрю, — проворчал Цзян Чэн. И пнул его в ответ. А-Лин улёгся рядом, на краю, подложив ладони под голову. Его лицо в темноте казалось бледным, напряжённым — и совсем детским. Цзян Чэн вдруг испугался: куда отпускать его одного? Схватить, прижать к себе, и пусть будет рядом, пока время не придёт, пока Цзян Чэн не перестанет за него бояться. «То есть всю жизнь?» — уточнил ехидный внутренний голос. Цзян Чэн подавил желание протянуть к А-Лину руку. Сжал одеяло в кулак и спросил бесцветно: — Чего тебе? — Я спросить, — А-Лин нахмурился, собираясь с духом. — Просто интересно. — Ну? — Ты начал жить отдельно, когда… — он смолк. — Да, — сказал Цзян Чэн. — Когда. У них было одно общее «когда», после которого мир разделиля несправедливо-непоровну: они вдвоём по одну сторону, а по другую — всё остальное и все остальные. А-Лин задумался, сдвинув брови. И сердитым, резким движением ткнулся лбом Цзян Чэну в грудь. Засопел, как обычно, когда хотелось реветь, а гордость не позволяла распускать сопли. — Дурак, — Цзян Чэн взъерошил волосы на его затылке. — Надеешься далеко убежать? Думаешь, я куда-то денусь? Не дождёшься! — Обещаешь? Цзян Чэн сухими губами прижался к его лбу — только на долю секунды. И толкнул в плечо: — Иди спать. Не встанешь завтра сам — оболью водой. Утром разговор не продолжали. А-Лин не мог усидеть на месте, без конца расстёгивал-застёгивал сумки. Фея грустила. Цзян Чэну кажется, он только моргнуть успел два раза с тех пор. Он смотрит в зеркало. Мужчина по ту сторону стекла неуместно элегантен для простенькой прихожей. Заглядывает в глаза пристально и недоверчиво: «Это правда ты? Как ты здесь оказался? Почему один?» Цзян Чэн смотрит в зеркало. Крутит на пальце серебряное кольцо — не обручальное, но тоже вполне себе символ судьбы, от которой поздно бежать. Цзян Чэн, хороший охотник на нечисть и плохой полицейский — потому что люди редко бывают лучше тварей. Цзян Чэн, с небольшим отрядом накрывший самую большую в городе мафию по торговле тёмными артефактами. Добился своего, вопреки тайным высшим приказам, уговорам и угрозам — молодец, Цзян Ваньин, мои поздравления, повышений по службе тебе не видать. Цзян Чэн, которым запугивают новобранцев. Цзян Чэн, который слишком много на себя берёт. Чиновник смотрит на него через стол, сложив пальцы домиком. — Прошу простить меня, господин Цзян, но, кажется, вы вышли за рамки своих полномочий. — Абсолютно с вами согласен, — скалится Цзян Чэн. — И мне крайне любопытно, почему я должен был выполнять чужую работу. Сколько заклинателей следят за доками? Тридцать человек, я не ошибаюсь? Чиновник натягивает вежливую улыбочку. — Верно, господин Цзян, однако позвольте заметить… — Ваши сотрудники тоже просили позволения, прежде чем заметить контрабандистов? Чиновник вскидывает бровки: — Не вполне уместная игра слов. — Пока это единственное объяснение. Иначе не могу себе вообразить, как тридцать сотрудников не заметили вспышки тёмной энергии в ста метрах от дежурного поста. И такие вспышки, что мёртвая рыба в порту должна была преобразиться. — Несомненно, молодые заклинатели не так хороши в ночной охоте, как господин Цзян… — тянет сладенькую песенку чиновник. Цзян Чэну хочется ударить прилизанного ублюдка по зубам. — Вы пытаетесь пошутить или я в самом деле должен рассказывать, чем ночная охота отличается от охоты на людей? — Цзян Чэн опирается ладонями о стол. — Кому пришло в голову поставить отряд новобранцев в доки? Они обвешались амулетами и микстурками от трупного яда, а в итоге один получил пулю в живот, другой — в колено, третий чуть не утонул, а остальные двадцать семь разбрелись, как слепые котята… Вы смотрите на мой Цзыдянь? Кольцо искрит вспышками духовной силы. Чиновник косится на него последние полминуты. — Значит, вы правда кое-что видите и понимаете? — Цзян Чэн выпрямляется. Рассматривает зигзаги фиолетовых молний, бегущие по металлу. — Как мне повезло! Позвольте сделать вам комплимент: вы первый за последнее время человек среди начальства, который осознаёт, где находится и что происходит вокруг. — Благодарю?.. — полувопросительно лепечет чиновник. — Вы преувеличиваете, я думаю. Цзян Чэн одаривает его ядовитой усмешкой: — О, что вы, я справедлив. Лучше расскажите мне, как осведомлённый человек, что́ приносит лучший доход: приём детишек без экзаменов в Особый отдел или договоры с контрабандистами? Чиновник бледнеет. Потом выпрямляется в кресле, нехорошо изгибает губы. — Не могу знать, господин Цзян, но понимаю ваше любопытство. Ваш племянник, кажется, выбрал несколько иной путь продвижения по карьерной лестнице? Ощущение знакомое. Как на охоте, когда из тени выступает силуэт и бьёт под дых раньше, чем успеваешь среагировать. Цзян Чэн тянет позорную паузу. Успокаивает тревожный набат, который грохочет в голове. «Это старая песня. Он намекает, будто ты и Цзинь Гуанъяо помогли А-Лину. Обычная шпилька. О другом он не мог узнать. Никто не знает». Чиновник на всякий случай вжимается в спинку кресла. — Вы же знаете, господин Цзян, что особое разрешение на использование артефакта будет отозвано, если… — он смолкает, глядя снизу вверх. У Цзян Чэна крылья носа подрагивают от бешенства. — Слишком много чести. Цзыдянь носила моя мать. Вы к нему не прикоснётесь даже таким способом, — цедит он сквозь зубы. И переходит на ледяной светский тон: — Что до моего племянника, назовите хоть один повод обвинить его в недостаточном профессионализме. — Вообще-то… — Подтверждённый повод. Не слухи и не сплетни. С документами. Чиновник приоткрывает рот. Цзян Чэн кивает: — Если что-нибудь найдёте, позовите меня снова, и я лично потребую с Цзинь Жуланя соответствующего ответа. А до тех пор — буду благодарен, если вы не станете меня беспокоить. Он разворачивается через плечо и в тот короткий миг, когда за спиной закрывается дверь, слышит: — А всерьёз ли Цзинь Жулань сочтёт за наказание ответ перед вами? Он замирает, готовый ворваться обратно в кабинет и, верный обещанию не марать Цзыдянь, голыми руками выбить спесь из лоснящегося сопляка. Чтобы никогда больше не позволил себе хоть словом, хоть звуком, хоть взглядом намекнуть… «Стоп, стоп, стоп! — вопят остатки здравого смысла. — Это не намёк. Он о другом говорит. Он не может знать, никак не может». «Или ты так утешаешь себя?» — возражает тревога. Цзян Чэн чеканит шаг, и воздух гулкого холла кажется ему густым и холодным, как весенняя вода. Он смотрит перед собой, изредка бросает ледяные взгляды на тех, кто пялится особенно нагло. Вспоминает, что не отмыл с лица и шеи брызги крови, что на ботинках и брюках сереют пятна речного ила. Новобранцы жмутся к стенкам и перешёптываются. «О чем они говорят? Может, все знают обо всём, и уже давно, а ты слеп и глух?» Он подходит к своему отряду. Четверо мальчишек-новичков, один вовсе стажёр — все толковые, других Цзян Чэн к себе не берёт. Было с ними и несколько опытных людей, но тех он отправил в допросную — поболтать с контрабандистами. Парни вытягиваются по струнке. Уже привели себя в порядок, как он и велел. — Разрешите обратиться, — говорит один. Самый смелый, самый проблемный — и самый толковый. Цзян Чэн выгибает бровь: — В чём дело? — Если к вам будут претензии — мы все готовы свидетельствовать в вашу пользу, нарушения протокола были, все это видели, так что вот, — тарабанит на одном дыхании мальчишка и отчаянно улыбается. Уши у него краснеют. Только заступников не хватало. — Лучше поучись бесшумно нырять и не фыркать, как дворняга, когда плаваешь. Это всех касается. — Вы научите? Цзян Чэн останавливает на нём въедливый взгляд. — С тебя отчёт, много болтаешь. Остальные свободны. Тренировка в бассейне в семь. Кто опоздает — к докам больше не подойдёт. Мальчишки отдают честь, но вместо того, чтобы расслабить спины и расходиться, смотрят ему за плечо. Цзян Чэн, нахмурившись, оборачивается. В животе предательски щекочет. «Тебе пятнадцать лет или ты совсем с ума сошёл?» — ругает он себя. Цзинь Лин красивый. Цзян Чэн ловит себя на этой мысли всякий раз, как смотрит на него. Красота — отцовское наследство, но Цзян Чэн не узнаёт в лице племянника черты Цзинь Цзысюаня. Может, потому, что время стёрло их из памяти. Цзян Чэн видит только Цзинь Лина. И за чертами Цзинь Лина настоящего проступает лицо Цзинь Лина прошлого — колючей стервочки, лезущей в драку, чтобы не разреветься. Цзинь Лин повзрослел. Изящные черты стали мужественней, жесты — сдержанней. Подростковый гонор ушёл — остался живой, чуть высокомерный вызов в интонациях и повороте головы. А ещё ему идёт форма. Цзян Чэн чувствует гордость с виной пополам: совсем не с теми мыслями он должен любоваться племянником. Не должны его раздражать хищные взгляды девушек — диспетчеров и заклинательниц — в сторону Цзинь Лина. Не должна рука машинально тянуться к лицу, чтобы утереть кровь. После разговора с чиновником взгляды в их сторону ощущаются остро, как снайперские лазеры. В каждом Цзян Чэн ищет подозрение. Он еле выдерживает те пару минут, в течение которых Цзинь Лин официально приветствует его, потом — его отряд, и они вдвоём поднимаются на второй этаж, в кабинет. Цзян Чэн пропускает Цзинь Лина внутрь и запирает дверь на ключ. Отложит на потом — отвлечётся и забудет. Цзинь Лин умеет отвлекать. Замок старый и расшатанный. Цзян Чэн ковыряется с ним целую вечность, цедя проклятия сквозь зубы. Цзинь Лин подходит к нему вплотную, обнимает со спины, скользит ладонями по животу. Цзян Чэн понимат: ещё немного — и руки вообще перестанут его слушаться. — Дай сюда уже, — Цзинь Лин забирает у него связку, в одно движение поворачивает ключ в скважине. Цзян Чэн, развернувшись к нему лицом, фыркает: — Совсем стыд потерял. Цзинь Лин целует его, притиснув к двери. Здравый рассудок машет ручкой: «Всего хорошего, господин Цзян!» Цзян Чэн вплетает пальцы ему в волосы, стискивает в кулак ткань рубашки на его плече. «Мой, мой, мой, никуда не денешься», — ликует внутри какая-то животная жадность. Цзян Чэн сам её пугается, потому и приходит в себя. Отстраняет Цзинь Лина, уперевшись ему руками в грудь. — Зачем приехал? — Просто, — пожимает плечами тот. — Захотел и приехал. — Бездельничаешь? Цзинь Лин с возмущением коротко втягивает воздух — на долю секунды возвращается подросток А-Лин. — Я не помню, когда в последний раз бездельничал, и вообще не тебе уже судить, чем я занят! — Ну-ну, — хмыкает Цзян Чэн. — Пока я жив — только мне и судить. Он отходит к столу. Из ящика вытаскивает салфетки, вытирает кровь с лица. Надо бы переодеться. Запасной костюм висит в шкафу. Цзян Чэн достаёт его, вешает на спинку кресла. Обернувшись, ловит взгляд Цзинь Лина — мурашки бегут вдоль позвоночника. «И кто из вас двоих ведёт себя, как подросток?» — Там у входа мелюзга курила и обсуждала, какой ты крутой, — Цзинь Лин закрывает жалюзи и присаживается на подоконник напротив него. — Типа накрыл контрабанду, отловил нечисть, которая успела расплодиться возле их склада, а потом ещё и начальство разнёс. И никто из кабинетных крысок тебе даже пикнуть вслед не посмел. — Если они уволят меня сейчас, недобитая мафия осмелеет и вырастет так, что кабинетным крыскам и не снилось. Они это понимают, не такие уж дураки. Отловлю всех — тогда меня уберут. — Пусть попробуют, — хмыкает Цзинь Лин. Ловит усмешку Цзян Чэна и вскидывается: — Что?! — Не слишком ли много вы на себя берёте, господин Цзинь? — Я уже выше тебя по званию, даже сейчас могу заступиться, а через пару лет они в твою сторону дышать не рискнут, я обещаю! Цзян Чэн вскидывает подбородок и, глядя ему в глаза, нарочито медленно расстёгивает рубашку. Ухмыляется хищно: — Можно подумать, я нуждаюсь в защите. У Цзинь Лина расширяются зрачки, взгляд его становится ощутимым, как прикосновения. Он поднимается с подоконника, нависает над ним, расстёгивает нижние пуговицы куда быстрее и нетерпеливее. — Ты распекал крысёныша за то, что он поставил детишек в доки. А сам таких же четверых туда потащил. — Учить меня вздумал? Цзян Чэн тянется за свежей рубашкой. Цзинь Лин перехватывает его руку. — Ну а что, я не прав? — Они были со мной. В этом разница. У меня богатый опыт по спасению маленьких дураков, которые находят на свою задницу большие проблемы. Они молчат несколько секунд — крутят в голове воспоминания, общие на двоих. Когда Цзинь Лин пришёл в Особый отдел, за первые пару лет с ним случилось всё, что могло случиться. Дважды был в заложниках, чуть не погиб в перестрелке, почти утонул, почти отравился трупным ядом, почти накрыл главаря контрабандистов вместо мелкой сошки, пока работал под прикрытием, но спалился по несдержанности. Главарь в назидание наглой полиции велел похоронить мальчишку заживо — Цзян Чэн лично откопал его через час. Новобранцы пересказывали эту историю, как легенду, и гоготали в голос. Цзян Чэну до сих пор не было смешно. — Подумаешь, — Цзинь Лин прижимается ближе, целует его ключицу. — Зато потом я тебя спасал. — И это повод невесть что о себе возомнить? — Цзян Чэн вскидывает бровь. — Рабочие моменты. — Рабочие лажи, — фыркает Цзинь Лин. — Помолчи. На секунду кажется — сейчас Цзинь Лин насупится, как в детстве. Но его губы вдруг растягиваются в незнакомой, очень взрослой и очень лукавой улыбке, от которой что-то сводит в низу живота. — Как скажешь, — в одно движение расстегнув ремень Цзян Чэна, он опускается на корточки. Цзян Чэн не может слишком долго смотреть в зеркало. В такие моменты, когда ждёт Цзинь Лина, он воображает себя его глазами. «Что-то не так», — говорит тревога, и Цзян Чэн отворачивается от стекла. Всё как обычно. Он всегда так выглядит, когда хочет выглядеть хорошо. Всё в порядке, не считая заострившихся скул и всё более глубоких морщин. Сейчас А-Лин не замечает — увлечённый, помешанный, счастливый, он видит то, чего нет, и твердит, что дядя красивый. Но однажды старость подойдёт вплотную и встанет между ними. Не заметить её не получится. Когда это будет? Лет через десять, пускай даже двадцать — Цзинь Лин упёртый, они продержатся вместе этот срок. А дальше что? Племяннику будет столько же лет, сколько ему сейчас. Для Цзинь Лина тогда тоже слишком поздно будет начинать что-то новое. Что-то нормальное. — Почему нам не съехаться снова? Цзян Чэн не сразу понимает, о чём говорить Цзинь Лин. А когда понимает — возмущается: — Чем у тебя голова забита? Они редко работают вместе, и Цзян Чэн никогда не признается, какое это удовольствие каждый раз — когда напарник понимает с полужеста, а ты знаешь каждое его движение на семь шагов вперёд. К тому же — Цзинь Лин рядом, и Цзян Чэну капельку спокойнее за него, чем обычно. Цветные огни калейдоскопом движутся за чёрным окном. Отвернёшься, моргнёшь — новая картинка, которая никогда не повторится. Цзинь Лин стоит на коленях у подоконника. Смотрит в прицел снайперской винтовки, а на поясе висит отцовский меч. В этом контрасте — вся их работа. Цзинь Лин следит за парковкой. Цзян Чэн просматривает камеры наблюдения — хмурясь от напряжения, бегает глазами по чёрно-белым прямоугольникам на экране ноутбука. В соседнем окне открыт план здания, он пытается спроецировать передвижения смазанных фигур на линии коридоров и лестниц. Мозги вскипают, и разговор мешает мучительно. Он даже не сразу осознаёт вопрос. А когда осознаёт — на секунду отрывает взгляд от монитора. Цзинь Лин головы не поворачивает, но, угадав его движение, говорит: — Когда я съехал, ты старался реже звать меня к себе, потому что видел, что с нами происходит, так? Цзян Чэн фыркает, лишь бы скрыть, как на самом деле ему не хватает воздуха. Он слишком часто спрашивает себя о том же. Чувствовал ли он заранее, как их несёт навстречу катастрофе? Мог ли всё предотвратить? Когда Цзинь Лин впервые поцеловал его — Цзян Чэн велел ему убираться вон, но разве не понимал уже в тот момент, хотя бы краешком сознания, что племянник придёт снова, а он снова пустит? — А позволь поинтересоваться, — спрашивает Цзян Чэн ядовито, — как давно ты вынашивал эти мысли, если полагаешь, что я тогда уже их разделял? Цзинь Лин дёргает плечом: — Лет с пятнадцати. Цзян Чэн закатывает глаза. — Видно, я воспитывал тебя хуже некуда. — Ну и ладно, мы вообще не об этом… — Что значит «ну и ладно»? Сам уже признаёшь, что все мои усилия не пошли впрок? — обида царапает его слишком сильно для будничной перепалки. Цзинь Лин вскидывается: — Да никто этого не говорит, кроме тебя одного! Просто теперь уже нечего предотвращать, ну и какая разница? Съедемся обратно. Почему нет? Цзян Чэн с трудом заставляет себя сфокусировать взгляд на экране. Бросает холодно: — Закончим — поговорим. Он знает: сестра бы его не простила, родители бы не простили, он сам себя не простит. Даже Цзинь Лин чувствует, как всё неправильно между ними, просто умеет отгонять эти мысли. Цзян Чэн может сделать для него только одну вещь — держать дистанцию. Рано или поздно Цзинь Лин должен будет отойти от него. И пока между ними расстояние в полгорода, сделать это намного проще. Цзян Чэн отворачивается от зеркала. Смотрит на дисплей наручных часов. Пять минут седьмого. Цзинь Лин обещал приехать без пятнадцати шесть. Набирает номер, слушает гудки. Зреют на языке колкие словечки о пунктуальности племянника — и рассыпаются о чужой голос. — Добрый вечер? Сердце пропускает удар. В такие моменты первая мысль — всегда о худшем. Издержки профессии. («Или ты просто чёртов невротик».) — Господин Цзян, это Лань Сычжуй, — представляется голос. — Извините меня, Цзинь Лин не может сейчас говорить, просил передать извинения. — Не просил, и ты не извиняйся за него. Лань Сычжуй смущённо кашляет. — В таком случае, он обязательно принесёт их вам лично. Это важно, правда. — Когда он освободится? — Не знаю, к сожалению, он мне не говорил. Цзян Чэн бросает трубку. Телефон летит на полку под зеркалом — он был бы почти рад сейчас промахнуться и разбить экран. Цзинь Лин до сих пор с молодыми Ланями, и ни словом при них не упомянул планы на вечер. Забыл? Хорошо, что забыл, твердит себе Цзян Чэн. Хорошо, если вообще не приедет. Хорошо, если увлёкся дружеским общением — а может, не только дружеским, и того лучше. Перед глазами встаёт смазливая мордашка Лань Сычжуя. Рядом воображение подрисовывает профиль Цзинь Лина. Цзян Чэну слишком легко вообразить, какие слова Цзинь Лин шепчет Лань Сычжую, как целует его в щёку, потом в шею… Цзян Чэн обхватывает себя руками, крепко жмурится. Во рту солоно от крови. «Прекрати кусать губы, идиот». «Ты сам сказал, он должен рано или поздно отойти от тебя». «Да, но не так же быстро!» — протестует в нём что-то отчаянно-остро. «А-Лин должен выздороветь, остыть. Почему ты сам никогда не скажешь ему этого? Из гордости? Или потому, что боишься? Ты отпустишь его — он перестанет жалеть тебя и уйдёт быстрее». Цзян Чэн больше не смотрит в зеркало. Накидывает пальто, закрывает квартиру, сбегает по лестнице, игнорируя лифт. Широко шагает по улице. Плечи расправить, взгляд перед собой. Когда Цзинь Лин вернётся — пусть не найдёт никого. Пора заканчивать. Прямо сейчас. Он твёрд в этой мысли первые полчаса, пока дважды обходит маленький парк. Дорожка идёт вокруг пруда. Цзян Чэн знает, что вернётся туда, откуда начинал. Когда слышит за спиной торопливые шаги — знает, что позволит догнать себя и схватить в объятия. Цзинь Лин разворачивает его к себе лицом — и целует в лоб, переносицу, скулы, в глаза и в нос. Цзян Чэн отмахивается, шипит на него: — Цзинь Лин! Умом тронулся? Люди смотрят! — Пусть завидуют, — огрызается Цзинь Лин, и улыбка проступает сквозь недовольную гримасу. Счастливый. Красивый. Влюблённый безболезненно, без метаний по пустой квартире и гляделок с собственным отражением. Хотя бы на этом спасибо. Как Цзинь Лин нашёл его — непонятно и очевидно в то же время. Какая там надежда на расстояние в полгорода? Они переплелись и вросли друг в друга, да так, что неясно уже, кто есть кто. Цзян Чэн отстраняется, отталкивает его руки. — Господин Цзинь позволит узнать, чем он был так занят, что не смог даже предупредить меня об изменившихся планах? — Я даже сказать ещё ничего не успел! — Цзинь Лин тянется к нему. Цзян Чэн, вскинув подбородок, уворачивается. — Я был в офисе, ясно? Грызся с начальством. Выбил себе отпуск. И тебе тоже. Брови Цзян Чэна ползут к переносице: — Без моей подписи? — Потому и возился так долго. Сычжуй сказал, что ты звонил, а он взял трубку. — Тоже мне, — Цзян Чэн перестаёт понимать, что происходит вокруг него, и это раздражает. — С каких пор ты решаешь, когда мне отдыхать? Не много ли о себе возомнил? — Я просто тебя забираю, ясно? — Цзинь Лин ловит его за руки. — И спрячу ото всех на неделю. Поедем к океану. Фея с нами. Скажешь, оно того не стоило? — У нас были билеты на сегодняшний вечер, и ты должен был меня предупредить. Элементарная вежливость, — Цзян Чэн, вывернув запястья из его пальцев, быстро шагает прочь. Цзинь Лин догоняет его. На их спор оборачиваются прохожие. Дорожка идёт по кругу.

***

— Дядя, сколько ещё ехать? Фея дремлет на заднем сиденье. А-Лин обложил её уродскими дорожными подушками в виде собак — Цзян Чэн сам согласился купить три штуки. А-Лин мается от скуки, хочет драматично прильнуть к окну, но подскакивает на кочке и, ойкнув, сердито трёт лоб. — Будешь приставать — высажу прямо здесь. Черный костюм Цзян Чэна весь в собачьей шерсти. А-Лин не достаёт ногами до пола машины. И не хочет признаваться, что ждал поездки два месяца. — Может, ты заблудился? — Не может. — Так поезжай побыстрее! Мы так будем тащиться целую вечность! — Ну и хорошо.