Я буду пытать тебя...

«Я буду пытать его до тех пор, пока он снова меня не полюбит.» Поражённая ядом память подкидывает всё новые и новые картинки прошлого. Красочные фрагменты, к счастью, не ужаса, а давно забытые эпизоды мимолётного счастья с грязных улиц Зауна. То самое прекрасное детство, которое никогда не было беззаботным. И всё же вспоминать его можно было бы с удовольствием за чашечкой чая или глядя на помятые фотографии с пятнами от кофе, помады и мерцания, если бы позволяла ситуация. Джинкс кривит губы в подобие улыбки, проводит кончиком языка по неровному ряду острых зубов. Им нужно сразиться как раньше, довести до логического конца. Однако, как раньше уже никогда не будет. Экко вряд ли подаст ей сейчас руку в дружественном жесте и позволит вот так легко встать на ноги. Кровь из носа грязной коркой засохла на губах и подбородке. Джинкс лежит на спине, снизу вверх глазами Паудер смотрит на своего бывшего друга, на человека, который ей чуточку больше, чем друг. Был когда-то. Вряд ли это можно было бы назвать любовью. Они были детьми. Всего лишь дети, такие наивные, но далеко не невинные, каждый из них уже тогда профессионально обчищал карманы своих и чужих. Но всё равно было в их отношениях что-то иное, потрескивающее в воздухе тонкими синими молниями хекстека. Экко таскал ей конфеты — тянучие, липкие, приторно сладкие, но горячо любимые из-за своей недоступности — и никому больше. Можно называть это чувствами? Осколок былого розовым бликом сверкает в голубых глазах. Ей было весело с ним. Ей было хорошо, когда он был рядом. Экко и сейчас должен быть рядом. Он единственный, кто не приходил к ней жутким фантомом. Он единственный, кто не обвинял её ни в чём. Джинкс разжимает ладонь, отпуская гранату-кусаку. Кольцо спадает с пальца и со звоном-щелчком ударяется об раздробленную плиту моста. Пыльное счастье из прошлого дымовой завесой блеска туманит разум.

***

Широкие ремни стягивают запястья, надёжно фиксируя их на подлокотниках жёсткого кресла, с которого клочками свисает обтрепавшаяся обивка. Горло тоже стягивает подобный ремень, как, впрочем-то, и ноги. Тело Экко уже затекло и налилось свинцом от неподвижности, ноют синяки и ушибы, а боль стучит то в правом, то в левом виске. Видимо, ударился головой, когда упал в попытке спасти свою шкуру от сумасшедшей Джинкс. Нужно выпить немного воды, прокашляться, чтобы избавиться от последствий мерцания, чтобы затылок не болел, а перед глазами не вспыхивали искры фейерверка, приносящие только мучения и страдания воспалённому сознанию. — Ты очнулся… чудесно! — хриплый, посаженный токсичными парами заунских химзаводов голос Джинкс ни с чем не спутаешь. Он звучит, как скрежет гвоздя по стеклу, как неумелая игра скрипача-дилетанта по измученным струнам скрипки. Откуда-то сверху, из-под самого потолка. Экко вынужден задрать голову, чтобы понять, где же находится его похитительница, но с грацией дворовой кошки Джинкс уже спрыгивает на длинный стол. Проходится по нему, изящно ступая в тяжёлых ботинках меж разномастных чашек и блюдец, слегка пошатываясь, но всё же балансируя, садится перед старым другом, свешивая ноги. Долго, склонив голову на бок, заунская сумасшедшая хулиганка вглядывается в лицо, глаза. Кончиком грязного пальца проводит по белому рисунку на чужой переносице, смазавшемуся от пота. — Что он значит? — неуместный в данный момент вопрос. — Ни…чего, — горло всё ещё дерёт, от сдавленного кашля не становится лучше. — Совсем ничего? Какая жалость, — Джинкс растирает края, оставляя только очертания. — Тебя же не этот вопрос интересует. Вряд ли ради него меня стоило привязывать к креслу, Джинкс. Брови ползут вверх, девушка даже отстраняется от Экко, но лишь для того, чтобы в следующий момент стремительно приблизить своё лицо к его и крепко ухватить за подбородок. — Ты прав. Я не ради этого тебя сюда притащила. Девица перебирается на колени Экко, неприятно ткнув его острым локтем. Худощавое, болезненное тело, уже не столь хрупкое, но всё равно видно, что жизнь в Зауне не сказалась на ней положительно. — Тогда что тебе нужно? Давай, расскажи, — Экко хмыкает, выдерживая тяжёлый не моргающий взгляд Джинкс. — Я буду пытать тебя до тех пор, пока ты снова меня не полюбишь. Ну так, как это было раньше.

***

Грязные улицы промышленного района. Всё их детство прошло здесь. В лужах с радужными разводами бензина, среди жидкой каши из глины и песка, битого щебня раздробленной мостовой и жирных крыс, с острым ножом за поясом и разбитыми кулаками. Веселый детский смех разноцветными бусинами рассыпается во все стороны. — Ты опять облажаешься, Паудер! — Я не облажаюсь! Вот увидишь! Я ещё тебя переплюну! Шарик из игрушечного пистолета прилетает в затылок, разбрызгивая во все стороны розовую краску и оставляя на белых волосах Экко причудливую кляксу. — Паудер! — мальчишка резко оборачивается, но голубая макушка уже шмыгнула за помятый контейнер со строительным мусором. — Я доберусь до тебя! — Давай, давай!

***

Остриё ножа гуляет по темной коже, и тело Экко содрогается от опасных прикосновений. Джинкс беспощадна и безжалостна. В помутневших розовых глазах горит азарт и страсть. Увлечённая кровавым танцем тонкого блестящего лезвия, девушка даже приоткрыла рот. Струйка слюны стекает из уголка, потрескавшиеся губы искусаны, изранены предвкушением. Грудь парня вздымается. Он срывается не то на протяжный сиплый вздох, не то хрип. Уже все его руки усыпаны мелкими порезами, тонкими саднящими линиями, сложившимися в замысловатый рисунок чужого безумства. Что же сделал с ней Заун, что же сделало с ней мерцание, наркотик её нового приёмного отца. Зачатки гениальности, проступавшие ранее яркими всплесками в творчестве, теперь стали сумасшествием, помешательством. И своему помешательству Джинкс отдаётся сполна. Нож вгрызается в плоть, рваный смех Экко как сигнал надавить чуть сильнее, прильнуть всем телом, прижаться к окровавленной груди и языком провести по вздувшейся на шее вене. Сделать больнее. — Знаешь, я в тебя почти влюбился тогда… пока ты не начала разговаривать с пулемётом. Но так, как раньше никогда не будет.